Рассмеялась. Яд не подействовал: выдохся.
Она завершила свой следственный эксперимент и закрыла дело. За неимением улик. Ветер, Эол – ведь не подошьешь к делу. Да и тот конвоир вошел в ее жизнь и давно уже вышел, не оставив никаких следов, лишь эту интонацию… Которую, сказать по правде, давным-давно уже сдули другие ветра – сильные и разящие…
Вот и все.
А тот индивид в сортире – так что ей до него? Он ведь не вошел в ее жизнь.
Он только вошел в ее сортир.
Дурак
Один мужчина (дурак) влез на трибуну и сказал глупость.
Все рассмеялись.
Дурак продолжил.
Смех нарастал. Причем супротив воли, желания. Потому что в зале сидели непримиримые враги (члены творческого союза) и всем было не до смеха: решался вопрос. Справа были «за», слева были «против». Те, которые были «за», физически не могли видеть тех, кто был «против», – «против» платили той же монетой. Флюиды ползали по всему залу.
И вдруг этот дурак! Как нечаянная радость.
Зал грохотал от смеха, смеялись все – и слева, и справа, валясь со стульев, в дружном хоре, в едином порыве, рискуя надорвать себе пузо. Это была какая-то «ода к радости». О, никогда, никогда они не были так едины, так сплоченны, как в эту минуту, смеясь над дураком!..
А потом дурак слез с трибуны.
И смех постепенно затих – и справа, и слева…
И всем стало стыдно, неловко, не по себе – за это минутное, нечаянное единение с врагами…
Счастье
Одна женщина позвонила из Европы другой женщине и печально сказала:
– Ты будешь смеяться, но я живу в городке, который в переводе звучит как «свиной брод»!..
Понятно: это нелегко человеку с амбициями. Лучше бы он, конечно, назывался журавлиный… или – фламинго.
– Это такой маленький городок, – жалуясь, говорила женщина. – Всего восемьдесят тысяч жителей!..
– А тебе сколько нужно для счастья? – вдруг перебила подруга.
Потому что для счастья нужны лишь трое: ты, друг и враг. А для удобства и экономии врага и друга можно совместить даже в одном человеке.
Пассажир
Один мужчина сказал одной женщине:
– Я сейчас!..
И бросился вон из самолета.
Самолет прождал его сорок минут и в конце концов улетел по заданному маршруту, предоставив оставшимся пассажирам, отщепенцам и будущим гражданам Соединенных Штатов, коротать время в пути за раздумьями о странном происшествии и гаданием: а что случилось с этим интересным мужчиной?!
А случилось вот что.
Пока самолет честно ждал его возвращения, он стоял в объятиях юной девы и не знал, что делать. Собственно, он выскочил из самолета только затем, чтобы еще раз, в последний раз (душе зачем-то было надо!), увидеть эту девушку, сказать последнее «прости» (душе зачем-то было надо!) и вернуться обратно – только и всего! – да так и остался стоять, не имея сил вырваться из ее слабых рук.
Вот такая киношная история, городская сплетня, которую жевали все, кому не лень, – высказывались мнения, сомнения, предположения, уточнялись детали – и все это было бы прелестно, если бы не мысль о той женщине, оставшейся в самолете.
То есть о жене.
Жене и маленькому сыну, а также их родственникам, тоже предложили покинуть самолет, и от этого предложения по тем законам той страны невозможно было отказаться: таковы были правила игры.
И нашему несостоявшемуся пассажиру теперь предстояло все же вырваться из объятий юной девы и начать жить в новых, предлагаемых жизнью обстоятельствах – то есть бегать по инстанциям, собирать документы, оформлять развод, отвечать на мучительные вопросы посторонних людей (или не отвечать) и при этом (самое главное!) как-то глядеть в глаза жены и маленького сына. Или – не глядеть (это кому как по силам).
Через три месяца бывшая жена и сын улетели в Штаты – на том же самолете и тем же рейсом.
Он тоже улетел спустя три года – по тому же маршруту и с новой женой.
Нет, не с той девушкой.
Почему?
Опять высказывались мнения, предположения, сомнения – город зорко следил за этой историей. И гадал: а почему не с ней?.. ну почему?
Быть может, потому, что слишком велика была жертва?.. И она не оправдала ее?..
А может, потому, что жизнь длиннее одной любви…
И конечно, короче смысла.
Шура и негодяи
Одна женщина, звать ее Шура, имела неприятную привычку налетать как вихрь и рассказывать о людях худое: и какой Петров негодяй, и Сидоров негодяй, и даже Иванов!.. Шуру окружали одни негодяи. И было неприятное чувство, что вы за глаза у Шуры тоже числитесь на плохом счету, пребывая в плотных рядах Шуриных негодяев.
Значит, Сидоров негодяй, и Петров негодяй, и Иванов… И Иванов тоже?! Ни за что не поверим. Не может быть. Иванов!.. такой человек! милый! обходительный! мягкий! интеллигентный!..
– Негодяй! – настаивала Шура.
Шуру стали избегать.
…Но самое смешное, время показало, что Иванов действительно негодяй! Как и говорила Шура. И самое неприятное, что теперь подозрение пало и на всех остальных (включая и нас!).
Но Иванов!.. Кто бы мог подумать?
Как кто?! Шура! Ведь Шура нам говорила, Шура предупреждала!.. А мы ей не верили. Мы избегали Шуру, мы затыкали уши, мы бежали прочь, а ведь Шура-то была права!..
Почему же мы ей не верили?
Потому что все, что рассказывала Шура, было так безобразно! так несимпатично! так страшно! – как… правда.
Зараза
Одна женщина мечтала отомстить другой женщине, а вместо этого сама вкусила обиду, причем вторую по счету.
Первая была еще зимой, когда эта зараза ни свет ни заря приперлась в библиотеку и начала качать права прямо в гардеробе, где самым главным начальником была как раз она, Лизавета Ивановна, и знала себе цену. А эта зараза не знала и сказала Лизавете Ивановне так:
– Если вам не нравится работать гардеробщицей, идите работать профессором.
Обидные слова. И не только эти. Там было еще много разных слов (зараза много слов знала!), на которые Лизавета Ивановна не знала, что и ответить (впервые в жизни!), – и закончила эта зараза тем, что ее вообще достали гардеробщицы и уборщицы с апломбом нобелевских лауреатов (вот зараза!..) – бедная Лизавета Ивановна даже растерялась, а это бывало не часто, она поднаторела в скандалах на работе и в частной жизни, а тут ее трясло весь день и еще полгода.
И полгода она мечтала отомстить.
А эта зараза по имени Лара забыла про гардеробщицу – по той простой причине, что таких зараз, как эта гардеробщица, у Лары было много на жизненном пути, и эта как-то выпала из цепи. А Лизавета Ивановна не забыла, потому что, судя по всему, таких зараз, как эта Лара, она больше не встречала.
Вообще Лару преследовали дворники, уборщицы, гардеробщицы и тети в регистратурах… И она обычно говорила своей подруге:
– Что у меня с лицом? Что не так? Почему меня, преподавателя, без пяти минут профессора, каждая гардеробщица учит жить? В чем дело?.. Что в моем лице не так?
Лицо как лицо. Очень даже симпатичное лицо.
– А что ты вечно связываешься с дураками?! – отвечала подруга. – Говорят же: уступи дураку!
– Доуступались уже, – не соглашалась Лара. – Впереди одни дураки. Просто сидят в президиуме.
– Ты сама подставляешься, – говорила подруга. – Вот вчера на детской площадке связалась со старой дурой – зачем, спрашивается?!
Действительно. Шла себе бабушка, начальник двора, у бабушки душевный зуд, зло на весь мир, в мире большой непорядок – кого бы поругать за это? Глядь, дети рисуют на стра-ашной стене рыжую жар-птицу – вот они, виновники всех бед! (Рядом матерщинные слова красуются, но поругать тех – небезопасно: пошлют. А вот детей – совершенно безопасно!) И бабушка распрямляется – блеск в глазах, румянец на щечках.
– Это что же вы делаете, паразиты?! Кто разрешил?! Зачем стенку пачкаете? А ну прекратить немедленно!
Ларе бы пройти мимо – пусть ест детей заживо, жалко, что ли, а Лара встряла (ей надо?! пропусти бабулю в президиум!).
– Разве можно жар-птицей испортить стену, бабушка?! – спросила Лара.
– А кто разрешил?! – заклинило бабулю.
И тут началось!..
Нет, Лара, конечно, отбила птицу, но, можно сказать, полегла в бою.
Вот и с гардеробщицей…
А дело было так.
Лара была первой в библиотеке, Лара торопилась на лекции. В гардеробе пусто – ни гардеробщицы, ни пальто. Лара потопталась на месте, поаукала гардеробщицу – нет ответа. И тогда Лара сама прошла в гардероб, повесила пальто, взяла номерок… и тут, как из-под земли, выросла гардеробщица, будто ждала ее – ага!
– Это чтой-то вы тут самовольничаете! – заорала дурным голосом тетя. Лара даже вздрогнула. Пришла в себя и спокойно ответила:
– Я немного помогла вам работать, а что?
– Да кто разрешил?! – подступала тетя.
– Так никого же не было!
– Не было, значит стойте и ждите! – орала тетя, предвкушая диспут, захватывающий спор, когда душа с душою говорит. – А потом пальто пропадают!
– Какие пальто?! – опешила Лара. – На вешалке ни одного!..
– И что?! – не сдавалась тетя. – И что из того?! Стой и жди, тебе говорят!
Образ гардеробщицы был для Лары как на ладони: плохие друзья в детстве, ссоры родителей, неудачное замужество (то есть жизнь без любви), неблагодарные дети, выросшие в атмосфере этой нелюбви, сволочные соседи и, как следствие, желание кому-то за это отомстить: например, читателям.
И Ларе очень хотелось сказать на манер бальзаковского графа де Ресто: вы были плохим ребенком, плохой женой (ели поедом своего мужа), плохой матерью и стали плохой гардеробщицей. Но она спешила на лекции и, унизив тетю Нобелем и профессором (в президиуме тете не сидеть! через Ларин труп!), пошла вон.
В общем, у Лары и гардеробщицы были свои старые счеты. Но Лара о них забыла. И поэтому подошла к Лизавете Ивановне с открытым забралом – прямо в ее открытую пасть. Да еще поздоровалась (привычка такая у Лары – здороваться).