Но вот что беспокоит: не опустела ли еще ее баночка, осталось ли чуток на дне, или же она давно солит в ней свои отменные огурчики – неведомо.
Но вот жила-была такая Вера…
Счастье Вероники
А на счастье-то вышли случайно, не нарочно, средь бела дня, до обеда даже, когда, в общем-то, не до счастья, и Лина сказала: ну вот что это, носки три дня лежат на полу – ребенок перешагивает! не поднимает!.. Три дня перешагивает – я наблюдаю. На четвертый день закатываю сцену – говорит, что не видит. Искренне не видит. Ну вот что это, я тебя спрашиваю? Ну вот как это называется?
– А я знаю – как, – отвечает Вероника. – Хочешь скажу?
– Очень хочу.
– Это называется – счастье.
– Какое счастье?!
– Настоящее. Оно только в детстве бывает. Ты просто не видишь ничего вокруг – ни грязи, ни мусора, ни разбросанных тряпок: тебе так хорошо, что не стоит отвлекаться на эти глупости, они отнимают тебя от счастья…
– Ты знаешь… я что-то начинаю припоминать…
И Вероника продолжает:
– Однажды в детстве я несла чашку с водой, по дороге разлила и тут же стала заниматься своими делами. А папа говорит: Вероника, вода на полу… Ну и что? – отвечаю я. Как это – «что»? – удивился папа. – Надо же вытереть. А я говорю: а зачем, она же скоро сама высохнет, испарится, мол… И папа рассмеялся, он понял: это было счастье. А потом оно ушло.
– Куда?
– К нашим детям.
– Зачем же мы кричим на них, таких счастливых?!
– А несчастные люди.
– Это правда, – согласилась Лина. – Но я тоже хочу быть счастливой.
– Имеешь право.
– Не имею: потому что придет другой несчастный человек и будет орать на нас, счастливых: он будет думать, что мы засранцы, а мы не засранцы, мы просто счастливые люди.
– Понимаю… – вздыхает Вероника.
Вот такая метафора счастья: маленькая Вероника, лужа воды на полу, смеющийся папа…
– И ничего лучше уже никогда не будет, – говорит Вероника. – Нет, лужи будут, конечно, но это все.
Дорогая Антонина Степановна
Господи, сколько же мук я от нее приняла!.. Как я страдала от ее вероломства, глупости и коварства!.. И была мечта: когда-нибудь – о, когда-нибудь! – настанет тот день, тот час, та блаженная минута – и я расплачусь с ней за все, за все, будьте уверены!
И час наступил.
Мы не виделись много лет. Я иду по Таврическому саду, веселый такой денечек, а навстречу – она! Мечта моя. Вот и пробил час, пробил родимый, чтобы сказать ей наконец: дорогая Антонина Степановна, какая же вы поганка! анаконда! ящер! питон альпийский!.. И все такое прочее, кровожадное – с чувством, с освобождением!..
Анаконда, завидев меня, обомлела, пришла в себя, всхлипнула от радости и… бросилась на шею, лобзая ланиты.
Что сделала я?
Обняла ее.
…Я обнимала ее как свою жизнь – глупую, дурацкую, собранную из одних ошибок, мучительных противоречий, сказанных не вовремя слов и вовремя не сказанных (или же сказанных вовремя, но не тому!) – в общем, плохонький, плохонький роман моей жизни, да мой.
Впрочем, теперь понимаю: она действительно любила меня. Вот такой любовью – с ложью, сплетнями и наветами! – и, быть может, даже любила меня на высшем пределе любви, отмеренной ей Творцом…
Обретение Бога
Сначала она увидела на Андреевском рынке мозги. Бараньи. Ну как увидела – обратила внимание. И они ее потрясли: стояла как вкопанная.
– Будете брать? – спросил продавец.
– Я?! – испугалась она. – Нет, ну зачем же…
– Что значит – зачем?! Есть будете, – настаивал продавец. – В муку обмакните, солью посыпьте и на сковородочку – кра-со-та!
– Ужас, – сказала она.
– Почему ужас? – обиделся продавец.
– В мозгах остается информация, код…
– В чьих мозгах? – удивился продавец. – Бараньих?!
И они оба посмотрели на мозги.
Желе как желе. Влажное, червеобразное… Фи-и… Где тут код, где информация…
Потом она увидела мозг в Кунсткамере. Причем человеческий. (Но он мало чем отличался от бараньего.)
Смотрела и – постигала…
Значит так, все сигналы рукам и ногам, поджелудочной железе, тонкой кишке (и толстой тоже), а также всем тонким чувствам (и толстым иже с ними), всем сложнейшим оттенкам зависти, неприязни, отвращению и тем слезам от набоковской строки про дом, который сейчас исчезнет и запомнится навсегда, – все идет отсюда?! Вот из этого безобразия?
И внутри отторгло.
И возликовало.
– Бог есть! – громко сказала она.
…Каждый по-своему постигает Бога.
Иногда даже на рынке.
Иногда в Кунсткамере.
Близнецы
Каждое утро навстречу ей шли близнецы: два одинаковых мальчика – два одинаковых лица, две улыбки… И она улыбалась им в ответ. Так и повелось: утро, солнечные пятна на асфальте, осыпающийся цвет дикой акации, два мальчика, две улыбки…
Но однажды один исчез.
Ну, исчез и исчез – ведь остался точно такой же…
Но вот загадка: ей стало не хватать именно того, другого: утрата нарушала целостность картины привычного утра…
Герой исчез – и этим внес конфликт.
А конфликт – это уже сюжет. А сюжет – значит, и развязка.
И однажды на дороге вновь показались двое. Два одинаковых лица, две улыбки, но…
Вот беда: она не знала – кто из них исчезал, о ком тосковало ее сердце, кому предназначался труд ее души…
Соринка
Одна женщина шла по пляжу и на полном ходу втемяшилась в железный столб. Из глаз незамедлительно посыпались искры и все такое прочее – ну это понятно, что бывает, когда налетаешь на столб.
Но вот почему она втемяшилась.
А втемяшилась она потому, что вот уже двенадцать лет не могла оторвать глаз от своего ребенка – так он ей нравился. И все это время столб терпеливо дожидался ее в городе Сочи – все двенадцать лет, пока она не сводила глаз со своего чада в Питере. И вот они встретились, аплодисменты.
И женщина по этой уважительной причине впервые в жизни потеряла из виду своего ребенка (пока рассматривала искры, в смысле).
А за день до этого, когда они вышли из поезда, в глаз мужа, идущего с гигантским воздушным змеем, влетела какая-то дрянь, ну соринка какая-то.
– А почему именно в твой? – недовольно спросила жена.
Нет, ну в самом деле, это ж надо было все так рассчитать!.. Эту минуту и этот глаз!.. Облюбовать его заранее. Учесть опоздание поезда на сорок минут, толкотню в тамбуре, время на покупку мороженого ребенку – чтобы, целясь, попасть именно в этот глаз, не такой уж большой и распахнутый, чтобы так запросто можно было в него попасть, – так, уставший глаз уставшего человека.
– Черт, – сказал муж. – Посмотри, что с глазом.
А с глазом плохо. Глаз скребли в поликлинике, заливали антибиотиками, мазали мазями и в конце концов наложили повязку.
– Это вам воздушный змей в глаз попал? – спрашивали на пляже.
Идиоты.
– Зря я поехал с вами… – печально говорил муж. – Возись теперь со мной. Лучше бы я не поехал.
– Нет, это было бы гораздо хуже, – не соглашалась жена.
– Почему?
– Тогда бы та дрянь, которая летела в твой глаз, попала бы в мой. Нет-нет, хорошо, что ты с нами поехал.
А на следующий день этот столб. Шмяк!
Муж чуть не помер со смеху. Хотя это было совсем не смешно, но со стороны ведь всегда другое мнение.
Потому что так повелось, что со дня сотворения мира ничего нет смешнее, чем человек, налетевший на столб.
И она запомнит обиду.
– Посмотри, что с глазом, циклоп, – сказала она.
А с глазом плохо. Антибиотики, мази, повязка…
Два одноглазых циклопа с воздушным змеем в руках. Летняя картинка.
– Да… – вздыхали они по утрам, меняя друг другу повязки. – Удалась поездочка…
И смеялись. Почему-то смеялись. Хотя это было совсем не смешно. Но…
Это был знак свыше. Ведь ничего не бывает случайным. Это был знак свыше, чтобы они посмотрели друг другу в глаза. И они посмотрели.
Впервые за двенадцать лет.
До этого они смотрели только на ребенка. И вот случился повод посмотреть друг на друга.
Он взглянул на нее оставшимся глазом – она ответила ему тем же.
Два глаза на двоих. Не так уж мало, правда?
Модест
«Он зовется Модест, он выходит в подъезд, громыхают в кармане ключи…» – спели эти двое, длинноволосый гитарист и рыжая скрипачка, спели на разломе, на развилке времен, всех удивив (ну что за имя – Модест?!), и ушли по своей дороге, в сторону Европы (туда многие тогда уходили, общий сценарий), и вот через 20 лет во Всемирной паутине они нашлись, эта рыжая и гитарист, причем в исходной точке (то есть обратную дорогу нашли!), слегка пополневшие, но все так же поющие о Модесте:
Он зовется Модест, он выходит в подъезд,
Громыхают в кармане ключи…
Клохчут спички в другом, и в ушах стоит гром…
Он выходит во двор и молчит.
Он куда-то идет, жизнь ему не идет…
То есть выяснилось, что и через 20 лет этот Модест все выходит в подъезд… И молчит, и молчит, и молчит. Проблемы не рассосались. Его тоска по-прежнему актуальна. Более того, она даже накопилась.
Но что мне до нее?
А мне до нее – как до того кефира в магазине за 29.12.12.
А что мне до кефира?..
А то: дата!..
Потому что больше никогда не будет этого 29.12.12!..
И это надо осознать. Вот так, посреди бела дня, в магазине, стоять с кефиром, впав в глубокую задумчивость, тупо глядеть на дату и осознавать до слез. (Не забывая при этом коленкой придерживать корзину с продуктами.)
Да, ну так Модест.
Модест жив. И рассказал нам о многом. Во-первых, о том, что рыжая скрипачка и гитарист вместе, что они не расстались. А это удалось далеко не всем. Что они ушли и вернулись – видимо, кидали зернышки, чтобы не заблудиться (ну, сказку-то все помним). Что их по-прежнему трое – гитарист, скрипачка и Модест, этот «призрачный индивидуалист», и, судя по всему, он все эти 20 лет делал одно и то же, а именно: выходил в подъезд. И рыжая с гитаристом регулярно оповещали об этом народ во Всемирной паутине. И в этой регулярности была успокаивающая стабильность. (А народ хочет стабильности!..)