Что такое современный обыватель в ФРГ? Образ его, к сожалению, давно уже потерял свои чисто внешние атрибуты, сложившиеся во времена средневекового романа. Литературный бюргер в ночном колпаке и шлафроке в противовес нынешнему даже вызывает некоторые симпатии. Сегодняшний мещанин куда опаснее хотя бы потому, что далеко не всегда скуден духом: следит за новинками литературы и искусства, стремится приобщиться к техническому прогрессу. Выдает его лишь образ мышления — безграничное равнодушие ко всему, кроме собственной персоны. Он равнодушен к настоящему — к судьбам безработных, бездомных, иностранных рабочих и преследуемых за убеждения. И наконец, он равнодушен к будущему — уклоняется от участия в движении общественных сил за мир, против угрозы ядерной войны. Но хуже всего, что своим равнодушием он заражает молодежь. Отравленные бациллами обывательской психологии, разочарованные равнодушием к своим проблемам, молодые парни нередко становятся легкой добычей новых «крысоловов».
Ежегодные отчеты Федерального ведомства по охране конституции о деятельности правых и левых экстремистов (на Западе любят валить и тех и других в одну кучу) авторитетно утверждают: неонацизм на представляет опасности для западно-германской демократии. Почему? Приводятся доводы: влияние ИДИ, единственном из неонацистских партий, допущенной к участию в общефедеральных и земельных парламентских выборах, заметно укало; численность правоэкстремистских организаций, достигнув пика в 1917 году, сокращается. Акции правых с применением насилия хотя и участились, но без труда контролируется органами охраны порядка. Так ли это?
До памятных дней осенних гуляний в Мюнхене в 1980 году многие в ФРГ верили в эту сказку.
— Неонацисты? Мальчишки! Кто из ребят откажет себе в удовольствии пощеголять в пыльном отцовском мундире?
— Даже если это мундир эсэсовца?
— Подумаешь! Ну, пошумят! Ну, повыбивают стекла у какого-нибудь ювелира! Ну, понапишут на стенах всякой ерунды!
— Лозунги доктора Геббельса вы считаете ерундой? Ведь это же призывы к насилию! Не хватит ли с нас свастики и концлагерей?
— Ах, бросьте! Не повторяйте чужих фраз! О нас, немцах, пишут столько несправедливостей. Но нельзя же все слепо принимать на веру!
Этот диалог я услышал в поезде гамбургского метро. Одним из собеседников был местный антифашист, сопровождавший меня в поездках по городу, другим — пожилой господин, вслух возмущавшийся сообщением в газете «Моргенпост», где осуждалась недавняя вылазка неонацистов у памятника Бисмарку. С его точки зрения, демонстрация молодчиков в черных куртках со свастикой на рукавах, зверски избивших молодую супружескую пару, была всего-навсего «детской шалостью».
Мы выходили на следующей остановке, и Карл-Хайнц не успел закончить начавшуюся дискуссию. В районе порта подземка проходила по эстакаде, и, когда мы спускались к причалам, Карл Хайнц все еще возмущался:
— Он, видите ли, не принимает этого всерьез! А ты обратил внимание, как он одет? Типичный пенсионер. Уверен, что он даже не сочувствующий. Начитался «Бильд» и неонацистских листовок. Дезинформирован до предела. Наверняка притащится сегодня вечером на сборище Кюнена.
Эту фамилию мне уже приходилось слышать не раз. Впервые Михаэль Кюнен заявил о себе в 1977 году в Гамбурге, образовав так называемый «Фронт действий национал-социалистов» (АНС). С тех пор отряды молодчиков, одетых в черное, известны по всей ФРГ. Кюнен набирает в АНС ребят не моложе 16 лет. Его программа: «Отмена запрета нацизма, то есть легализация НСДАП. Борьба против коммунизма. Прекращение строительства атомных электростанций». При чем тут атомные электростанции? Кюнену на них, конечно, наплевать. С помощью этого лозунга, популярного среди маоистов, он надеется привлечь на свою сторону разочаровавшихся леваков.
Вечером того же дня мы решили отправиться к Бисмарку. Карл Хайнц заехал за мной на стареньком «фольксвагене». Он трижды погудел, остановившись у гостиницы, и, когда я вышел, помахал мне рукой. Но я и без того узнал его по «ганзейском» фуражке. Сейчас уже мало кто из коренных жителей Гамбурга носит этот головной убор, напоминающий о морских традициях Ганзы.
Через четверть часа мы были на месте. Карл Хайнц легко втиснул своего «жука» в промежуток между «фордом» и «мерседесом» на платной стоянке в самом начале Рипербан, главной улицы Сан-Паули.
— Будем считать, что эти буржуи оплатили мою стоянку, — пошутил он, вылезая из машины. — Во всяком случае, опасаться нечего: полиция Сан-Паули больше интересуется уличными скандалами. Отсюда до «железного канцлера» минут пять ходьбы. Подоспеем к самому началу.
Толпа любопытных была не слишком плотной, однако мы решили не протискиваться в первые ряды. Место сборища молодчиков Кюнена заранее оцеплено полицией. Верзилы в зеленых мундирах стояли лицом к толпе, и трудно было понять, кого они охраняют: граждан от возможных выходок неонацистов или неонацистов от неожиданных действий граждан. Со стороны залива летел редкий мокрый снег. У подножия памятника, освещенного прожекторами, копошились блестящие черные фигуры. На небольшом помосте, прямо перед носком гигантского гранитного сапога, устанавливали микрофон. Толстомордый Кюнен готовился произнести речь. Все происходящее напоминало сцену нелепого представления.
Из громкоговорителя вырвалось нарастающее гудение, переходящее в свист. Но вот технику наладили, и над толпой разнесся крикливый голос фюрера АНС:
— Граждане Гамбурга! Немцы! Все, кому дорога честь единой немецкой нации! Оглянитесь вокруг! Вы не можете не замечать, что политический климат в нашей стране в последние годы изменился. Недовольство политикой крупных партий продолжает расти. Мы — новое поколение, которое осознало, что крупные партии не в состоянии решить проблемы настоящего, а тем более будущего.
— Что за тип этот Кюнен? — шепотом спросила я Карла Хайнца.
— Считает себя «свободным журналистом». Но больше любит обращение «лейтенант».
— Успел отслужить в армии?
— Да. Ему сейчас 27 лет. В 1977 году его досрочно уволили из бундесвера, обнаружив кипы неонацистской литературы в багажнике «форда», на котором он разъезжал. Кюнен был тогда в чине лейтенанта и одновременно учился в школе бундесвере!. С тех пор он и провозгласил себя фюрером АНС.
— НСДАП? Разве эта нацистская партия не прекратила свое существование с крушением «третьего рейха»?
— Ее официально запретили, но в Федеративной республике осталось немало бывших нацистов. Самые закоренелые бежали за океан и создали нацистскую партию заново — так называемую «Зарубежную организацию НСДАП» (НСДАП-АО). Они ставят перед собой задачу создания подпольных ячеек по всей ФРГ. Знаешь, какова их конечная цель? Ни больше пи меньше как «создание нацистского государства в современной, суверенной объединенной великогерманской империи»[2].
Ветер усилился, и любопытные стали понемногу расходиться. Остались в основном те, кто явно симпатизировал молодчикам в черных куртках. Кюнен все еще надрывался у микрофона, а его активисты, сочтя, что настал удобный момент, начали раздавать листовки и прочую макулатуру. Пора было уходить. Карл Хайнц потянул меня за рукав, и мы нарочито не спеша двинулись вниз по каменной лестнице. Когда я усаживался рядом с Карлом Хайнцем в его крохотном «фольксвагене», он вытащил из кармана свернутый в трубку журнал.
— Взгляни! Успели всучить напоследок.
«Мут» («Мужество»), — прочитал я название. С обложки на меня смотрел ухмыляющийся молодой «ариец», державший на груди плакат «Мы не верим в ложь об Освенциме!». Тезис был мне знаком. Не так давно в ФРГ стотысячным тиражом вышла книга «Ложь об Освенциме» некоего Тиса Кристоферсена, сразу же взятая на вооружение неонацистами. Вопреки фактам автор предпринял невиданную по наглости попытку отрицать массовые убийства в нацистских лагерях смерти.
— Эту коричневую тетрадь, — пояснил Карл Хайнц, словно угадав направление моих мыслей, — издает некто Бернард Кристиан Винтцек, написавший книгу «Наши отцы не были преступниками». Где-нибудь тут ее наверняка рекламируют.
Полистав журнал, я действительно обнаружил на развороте рекламу. Тут же оказалась вложена листовка. «Мы, гамбургские партайгеноссе, — говорилось в листовке, — обещаем имперскому руководству НСДАП трудиться и бороться с еще большим рвением, чтобы национал-социалистская рабочая партия стала важным фактором в нашем округе. У нас есть цель — претворим ее в жизнь: ГАМБУРГ БУДЕТ КОРИЧНЕВЫМ».
Глаза отказывались верить, что этот фашистский призыв отпечатан, быть может, в сотнях экземпляров в современном буржуазном государстве, где так много говорят о демократии.
Еще тревожнее было ощущать, что он обращен не к кучке недобитых гитлеровцев, а к нынешнему поколению молодых западных немцев, плохо знающих прошлое своей страны.
На следующий день после шумной «сходки» неонацистов у подножия Бисмарка Карл Хайнц позвонил мне в гостиницу и сообщил:
— Вечером заеду. Приготовься. Есть интересный собеседник.
В машине, пока мы добирались до Альстера, где жил его знакомый художник, пригласивший нас поужинать, Карл Хайнц успел рассказать главное:
— Этого парня зовут Гербертом К… Фамилию просил не называть. Полгода назад он порвал с неонацистами. Сам понимаешь, сейчас ему нелегко. Из почтового ящика чуть ли не каждый день выгребает письма с угрозами. Сейчас мы его временно поселили у художников. Парни неплохие, но в политическом плане младенцы. Они на наши демонстрации не ходят, у них его не сразу найдут.
Герберт и в самом деле оказался бесценным собеседником. Рассказывал много и охотно. И жаль, что не было возможности записать все дословно.
— Почему ты порвал с неонацистами? — сразу же спросил я, хотя, очевидно, это было и не совсем тактично.
— Видишь ли, — не смутился Герберт, — решение пришло как-то сразу. У меня есть дядя, двоюродный брат отца. В последние годы он сильно сдал, но я помню его в лучшие времена, когда еще жив был отец. Однажды я репетировал дома свое выступление на одном из митингов. И он спросил: «Стало быть, ты, Герберт, не веришь в «Ложь об Освенциме»?» — «Ну разумеется, дядя Отто, — сказал я. — Ведь это все придумали, чтобы пустить по свету легенду о «гадком немце»!» И тогда он рассказал мне, как во время войны сам дважды побывал в концлагере. После его рассказа я долго не мог пр