зываемую «Премию Аденауэра за публицистику», а в 1979-м — «Федеральный крест за заслуги». Той же награды удостоен и его единомышленник А. Ц. Шпрингер.
Каждый получает свое: коммунисты — «беруфсферботы», антикоммунисты — высокие награды. Возможно ли, что в таких условиях люди все же становятся коммунистами, ведут борьбу за свои убеждения, несмотря на анафему «запретами» и травлю и прессе? Мне захотелось узнать, как это происходит…
От магистральной улицы, ослепляющей цветными огнями рекламы, черными рукавами откидываются боковые улочки и тупики. Сворачиваю в одну из них, в вечернем сумраке с трудом нахожу название улицы — Виттекиндштрассе и нужный мне номер дома — 24. Нажимаю на кнопку последнего, четвертого, этажа, раздается дребезжащий звук, напоминающий гудение большой осенней мухи, бьющейся о стекло. Замок автоматически открывается. Толкаю дверь, зажигаю свет на лестничной клетке. Поднимаясь по ступеням, стараюсь мысленно представить себе человека, к которому я иду.
Томас Яйтнер. Что я знаю о нем? Пока лишь отрывочные анкетные данные, по которым этот человек уже стал для меня интересен.
Томас Яйтнер. 28 лет. Молодой учитель истории, коммунист. Председатель районной организации ГКП Кёльн-Клеттенберг. Вырос в консервативно-католической семье. Отец — бывший офицер гитлеровского вермахта, а ныне отставной генерал бундесвера, живет в Мюнхене, ревностный католик, симпатизирует реакционной партии ХСС, почитатель Франца-Йозефа Штрауса. Мать — бывшая учительница музыки, ревностная католичка…
Что привело учителя Яйтнера в ряды коммунистов? Этот вопрос я собираюсь задать Томасу, с которым меня познакомили заочно местные друзья-коммунисты.
Последний лестничный пролет прохожу в полной темноте: свет уже успел автоматически выключиться (результат экономии дорогостоящего электричества). Иду на желтый прямоугольник — это хозяин предупредительно открыл дверь и встречает меня. Почти таким я и представлял его. Светлые волосы, бородка, клетчатая рубашка, джинсы. Типичный современный интеллигент.
Томас знакомит меня со своей женой. О цели моего прихода он уже знает, и мы уединяемся в небольшой комнатке, заставленной книгами и цветами. Я задаю сакраментальный вопрос: «Как ты пришел к своим убеждениям?» — и понимаю, что это звучит чересчур общо. Тогда я пытаюсь начать издалека и спрашиваю Томаса, что говорят ему воспоминания о детских годах? Может быть, он был «трудным» ребенком, который уже тогда не соглашался с родителями в каких-то принципиальных вопросах?
— Напротив, — уверенно возражает Томас. — В нашей семье, насколько я помню свои детские впечатления, всегда царили гармония и единый образ мыслей. Я был послушным ребенком и старался во всем подражать родителям: впрочем, так же, инк и мои братья и сестры. Нас было пятеро детей. Самым младшим был Штефан, за ним шел я, потом — две старших сестры и старший брат. Таким образом, у меня, кроме отца и матери, по существу дела, было еще трое воспитателей, которые не могли не влиять на формирование моих убеждений. Когда я появился на свет в 1948 году, родители жили в Дюссельдорфе, где отец открыл собственную книжную торговлю. Надо сказать, в то время многие бывшие военные, а отец числился кадровым офицером вермахта с 1937 года, осваивали гражданские профессии. Мать вышла из учительской среды, преподавала музыку.
Прилежание было одним из «пунктиков» его отца. В окружающих он прежде всего ценил одно — настойчивость в стремлении выйти в люди и сделать карьеру. А в детях он еще и сознательно культивировал это качество. Они должны были приносить из школы только хорошие отметки, не пропускать воскресные службы в церкви. Соседи считали их образцовой семьей. Да и сам Томас был убежден, что его призвание — достичь самых высоких ступеней служебной лестницы.
Примером для всех в семье долгое время служил старший брат. Он с упорством стремился к тому, чтобы занять прочное положение в обществе. По его понятиям, он кое-чего достиг. Он стал историком, переехал в Италию, где занялся изучением истории Ватикана. Он написал много книг, но Томас считает, что они не пользуются успехом. Уже много лет он состоит членом СИПГ.
Старшая сестра работает ассистентом в университете в Мюнстере. По убеждениям — левая католичка и очень дружна с одним священником, который собирается порвать с церковью. На этой почве у нее вышел серьезный конфликт с отцом.
Другая сестра входит в баварскую организацию «Молодых социалистов». Но, живя в провинции, она почти не имеет внешних контактов, а потому о каком-то серьезном развитии политического мышления для нее, с точки зрения Томаса, не может быть и речи. Достаточно сказать, что среди местных учителей опа единственная вступила в профсоюз. По сути дела, она находится в изоляции и вынуждена посвятить себя исключительно воспитанию детей. К тому же отстаивать левые убеждения в Баварии значительно труднее, чем в любой другой земле ФРГ.
После окончания гимназии Томаса еще отделяла от коммунистов глубокая пропасть. Религиозные принципы определяли его духовное развитие на протяжении многих лет: сначала в гимназии, потом в студенчестве. В университете он вступил в католический союз «Бунд Ной Дойчланд» («Союз Новая Германия») и был довольно активным его членом. Исключительно серьезно относился к своим обязанностям, стараясь внушить себе, что если уж он состоит в католической организации, то должен, по крайней мере, серьезно разобраться, чем она занимается и в чем состоит смысл ее деятельности. «Новая Германия» не занималась политикой и имела ярко выраженный элитарный характер. В нее входили главным образом студенты и школьники из консервативных буржуазных семей. Цель союза — организация религиозных и культурных мероприятий, проведение совместных поездок во время каникул и т. п. Вскоре Томаса избрали в правление союза.
В той среде, где ему приходилось вращаться, воспитывали детей в духе антикоммунизма. И в гимназии и в университете проповедовался антикоммунизм. Не говоря о семье. Отец в силу своих взглядов (какие бы то ни были левые убеждения были несовместимы с его профессией) был ярко выраженным антикоммунистом.
В 1959 году, когда произошла социалистическая революция на Кубе, это событие горячо обсуждалось в семье. Томасу было тогда 11 лет, и он находился под глубоким впечатлением от рассказов отца, который по вечерам, уютно устроившись у камина, доказывал, что на Кубе произошло «нечто страшное» и «возможно, непоправимое» и что «единственной надеждой» на восстановление порядка остается церковь, которая «пока сохранила» в этой стране свои позиции. Мать долго молилась за то, чтобы господь защитил Кубу от коммунистов. Родители заставляли детей, как этого требовали буржуазные приличия, не пропускать ни одной мессы и усердно возносить молитвы за то, чтобы мир не стал коммунистическим. Такие молитвы Томасу приходилось читать почти каждый день.
Каким образом ему удалось выбраться из того антикоммунистического панциря, в который упрятали его родители и воспитатели?
«Полагаю, что никакого панциря не существовало, поэтому мне не понадобилось прилагать героических усилий, чтобы преодолеть предрассудки. Дело в том, что антикоммунизм, по крайней мере тот, с которым мне приходилось иметь дело в семье, в гимназии, а потом в университете, в значительной мере был примитивным. Он строился на весьма зыбкой основе — в его фундаменте отсутствовали какие бы то ни было убедительные факты и аргументы. Информация о социалистических странах практически была нулевой. У большинства студентов складывались самые примитивные представления не только о развитии социалистических стран, но и о событиях в собственной стране».
Антикоммунистические предрассудки, которые пришлось преодолевать Томасу Яйтнеру, культивировались на почве дезинформации и религии. Это был клерикальный антикоммунизм, стоявший на глиняных ногах.
Прозрение пришло в университете. От прогрессивно настроен-in IX студентов Томас постепенно узнавал отрывочные сведения о Советском Союзе. И то, что он узнавал, с одной стороны, разжигало в нем интерес к постижению истины, а с другой — вступало в противоречие с его прежними представлениями. Когда ему, например, рассказывали о тех преобразованиях, которые произошли в Советском Союзе, когда показывали на примерах, как выглядит советская демократия, какими неисчислимо большими правами пользуются у нас люди по сравнению с трудящимися Федеративной республики, ему просто нечего было возразить. Потом было много встреч с разными людьми, не только со студентами, каждый из которых добавлял по камешку в его мозаику. Не сразу поток объективной информации пробудил в нем симпатии к коммунистическому мировоззрению. Но для последующего развития это был самый важный период.
Из-за профессии отца семья Яйтнеров несколько раз меняла местожительство. После Дюссельдорфа они жили в Ольденбурге, Фрайбурге, Кёльне. При этом, естественно, менялось и окружение Томаса. Это было и плохо и хорошо. С одной стороны, он узнавал новых людей, обогащался опытом ведения дискуссий и новой информацией. Но с другой — был сильно привязан к семье. Отец по-прежнему оставался для него несокрушимым авторитетом. Томас боялся откровенных разговоров с ним и старался принимать как можно меньше участия в беседах на политические темы, которые отец вел со старшим братом. Он не был уверен, что сможет поколебать антикоммунистическое кредо отца. К тому же добрый католик, все еще в нем сидевший, останавливал от этого шага. Томас предпочитал «в одиночестве пройти тернистый путь познания истины».
Определенную пищу для размышлений давала учеба. Но он по-прежнему ощущал в себе какую-то неуверенность. У него не было четких представлений о роде будущих занятий. Он собирался стать либо преподавателем, либо поехать в одну из развивающихся стран Латинской Америки в рамках так называемой «помощи развитию», или, как теперь говорят, «диалога север — юг». Последний вариант возник перед ним только потому, что он не был уверен, удастся ли ему найти подходящую работу в ФРГ. Будущее было скрыто пеленой тумана неизвестности. И вдруг совершенно неожиданно он оказ