Александр с сияющим лицом стоял за ее стулом и что-то говорил ей вполголоса, многозначительно улыбаясь.
Лакеи разносили чай. Музыка еще не играла, ждали пани Карлич, которая запаздывала.
Наконец послышался стук колес, и к крыльцу подкатила карета — единственная среди множества бричек, заполнявших сегодня адампольский двор. По комнатам пронесся глухой шум, гости лихорадочно шептали друг другу:
— Пани Карлич приехала!
Очевидно, эта богатая и знатная светская дама оказывала дому великую честь своим прибытием: почти все видели в ней королеву вечера.
Александр с явным сожалением покинул свое место около Винцуни, чтобы встретить представительницу местной знати в дверях зала. На ней было роскошное черное бархатное платье, отделанное кружевами, с длинным шлейфом, который, мягко шурша, волочился по земле. Свои черные волосы она убрала кораллами, лоб прикрывали мелкие локончики, шевелившиеся при каждом ее движении, как змеиные хвостики. За нею следовали две компаньонки, молодые девушки, тоже нарядно одетые. Зал встретил ее появление восторженным шепотом, после чего воцарилось молчание. Светская дама огненным взором окинула собравшееся общество, и по ее красивым, пунцовым, капризно изогнутым губам скользнула ироническая улыбка.
Александр с поклоном подал ей руку, галантно упрекая за опоздание. Пани Карлич громко рассмеялась и ответила полушутя, полусерьезно:
— Vous savez, monsieur Oies, que les grands seigneurs sont toujour tardifs[8]. Помните, я вам как-то приводила эту поговорку и объяснила, что она значит.
— Все, что исходит из ваших уст, навеки запечатлено в моем сердце, — вполголоса промолвил юноша, но смотрел он при этом на Винцуню, жадно ловя ее взгляд.
Прекрасная вдова заняла место среди жен арендаторов и мелких землевладельцев, чем вызвала некоторое замешательство. Женщины с любопытством приглядывались к ней исподтишка.
Загремела музыка, и начались танцы; после короткого полонеза по всему дому разнеслись задорные звуки мазурки.
Танцующие образовали большой круг и, пара за парой, сделали несколько туров; затем круг распался, пары рассеялись, а одна, на редкость красивая и слаженная, вырвавшись вперед, понеслась через зал, привлекая к себе взгляды присутствующих. Александр начинал мазурку с Винцуней — к великому удивлению публики, которая не сомневалась, что в первой паре увидит блестящую пани Карлич, и к великому удивлению самой Винцуни, ошеломленной своим нежданным триумфом и всеобщим вниманием зала.
Ах, как хороши были они оба, когда при свете десятков свечей, повернув друг к другу раскрасневшиеся лица, летели через весь зал, едва касаясь ногами пола! Винцуня танцевала потупив глаза, но пунцовые губы ее улыбались, белые зубки блестели, как жемчуг, дрожавший на ее шее, воздушное платье белым облачком вихрилось и завивалось вокруг ног, и розовый веночек на голове весело подпрыгивал в такт танцевальным па.
Александр был молод, строен, полон жизни — казалось, он создан для мазурки. Винцуня тоже была молода, стройна и полна жизни — удивительно ли, что и она так прелестно танцевала?
Как раз в эту минуту, когда эта блестящая пара вырвалась на середину зала, в дверях показался Болеслав; привлеченный звуками мазурки, а быть может, желанием увидеть Винцуню, он пришел сюда из дальней комнаты и, стоя на пороге, напряженно следил за мелькавшим в зале белым платьем девушки.
Неужели эта бойкая плясунья, которая весело скачет по залу рука об руку с чужим мужчиной, — неужели это его Винцуня, его девочка в белом переднике, из которого она бросает зерно голубям, его фиалка, скромно цветущая в деревенской глуши?
Болеслав смотрел, и лицо его бледнело. Ему казалось, что это не она, что его любимая развеялась как дым, исчезла, а на ее месте какая-то другая, у которой только лицо Винцуни.
Он так привык видеть Винцуню в скромном домашнем окружении, летом — в саду и во дворе, зимой — у камелька или за столом при бледном свете лампы, что теперь, когда он увидел ее пляшущей на глазах у этой шумной толпы, рядом с чужим мужчиной, который не сводил с нее горящего взгляда, сердце у него сжалось от неизъяснимой боли, от тоски по той, по прежней Винцуне, по его чистой, тихой, милой нареченной.
Он все смотрел, и ему казалось, что какая-то туманная завеса, сотканная из шума, музыки, человеческих лиц и слез опускается между ним и танцующей парой; в этом тумане, который застилал глаза, он пытался отыскать Винцуню и не мог… Различал лишь белое платье, светлые косы, на них розовый венок, но ее самой не было…
Туман давил и проникал внутрь, мысли, чувства, вся его жизнь распадалась в этом тумане надвое: на прошлое и будущее.
В это миг его навестило предчувствие, призрак несчастья заглянул ему в глаза… Туман, отделявший прошлое от будущего, превратился, казалось, в холодное железо, неумолимо вонзавшееся в его грудь.
Болеслав продолжал стоять около двери, опустив голову и почти не различая, что творится вокруг. Внезапно он увидел перед собой Винцуню, а рядом с ней Александра, по другую руку которого стояла черноокая красавица вдова. Исполняли краковскую фигуру мазурки.
По окончании фигуры Александр вместе с обеими партнершами танцующим шагом подбежал к Болеславу и спросил:
— Огонь или зефир?
— Я не танцую! — ответил Болеслав.
— Не танцуете?! — удивленно и с насмешливым состраданием воскликнул Александр и тут же обратился к стоявшему рядом молодому человеку: — Огонь или зефир?
— Огонь, — ответил тот, и Александр, с поклоном передав ему пани Карлич, снова стал танцевать с Винцуней.
Итак, она называлась зефиром.
Болеслав грустно задумался. Да, много лет она была и для него ветерком, который освежал его разгоряченное лицо, когда он после целодневного труда приходил в ее скромное жилище, она была тем тихим предрассветным шелестом, который обещает ясное утро, а затем и ясный жаркий полдень, кипящий жизнью и деятельностью.
Где же оно, это сладостное дыхание весны? Теперь оно ласкает другого, и этот другой жмет Винцуне руку и так глубоко заглядывает ей в глаза…
И вновь его сердце сжалось предчувствием, еще отчетливее и больней, хотя причины Болеслав не понимал. Ему лишь казалось, что он видит, ясно видит, как опускается туманная завеса, все ниже, ниже… и между прошлым и будущим разверзается бездна.
Вдруг чья-то рука легла на его плечо и сзади послышался голос:
— Вот он где, пан Топольский! Дорогой, а что же там в газетах-то слышно? Вы их читаете, рассказали бы и мне, грешному, а то я за хозяйством света Божьего не вижу.
Обернувшись, Болеслав увидел румяного и коренастого владельца соседней деревушки, который стоял перед ним, поглаживая обширную лысину.
Заговорили о политике, и Болеслав вместе с соседом покинул зал. Их разговор привлек внимание нескольких серьезных людей, подошли даже две-три пожилые женщины, и вскоре все вместе засели в гостиной и долго беседовали под отдаленные звуки музыки, доносившиеся из танцевального зала.
Когда Болеслав, улучив удобную минуту, оставил собравшееся вокруг него общество и снова занял свой наблюдательный пост в дверях зала, там все еще гремела нескончаемая музыка.
Винцуня стояла посередине зала, в кружке молодых людей, которые с напряженным вниманием следили за каждым ее жестом. Девушка, приподнявшись на цыпочки, поглядела на них с лукавой улыбкой, подняла руку, в которой держала платочек, и, слегка помахав им, бросила. Молодежь с криком кинулась к лоскутку белого батиста, но всех опередил Александр, он проворно схватил платочек, все расступились, и Винцуня протянула ему руку. Он увлек ее за собой снова танцевать, но вскоре они остановились. Не отнимая руки, Винцуня ему что-то сказала. Александр воскликнул:
— Все пары в круг!
Это означало, что мазурка приближается к концу. В мгновение ока образовался большой круг.
— Шен де дам! — громко скомандовал Александр; разумеется, это он был распорядителем танцев.
Пестрые платья сдвинулись в колеблющийся ряд, и С минуту было видно лишь мельканье белых рук, которые тянулись то к одному, то к другому из кавалеров.
— Контр-шен! — снова раздался звонкий голос Александра.
Кто-то ошибся, началась забавная кутерьма, танцоры не знали, куда идти, что делать, кавалеры искали своих дам, дамы — кавалеров. Винцуня громко смеялась, наблюдая всю эту суету; ей самой не пришлось суетиться, Александр нашел ее мгновенно и был при ней, держал ее за руку. Смех девушки прозвучал среди общего смеха и гула, точно звон серебряного колокольчика, и донесся до Болеслава; одновременно он услышал голос Александра, который, лихо пустившись в пляс, кричал другим парам:
— Мазурка!
«Как ей весело, — думал Болеслав, глядя на расходившихся танцоров, выкидывавших самые невозможные коленца. — Почему же я не умею веселиться так же, как она?» И он впервые ощутил, как глубоко отличны его духовный мир и ее, впервые почувствовал себя слишком серьезным для этой девушки, и какой-то невнятный голос шепнул ему: «Ты уже человек, а она — ребенок!» — «Но ребенок любимый, ребенок, с которым издавна связана вся моя жизнь, вся моя будущность!» — мысленно простонал Болеслав и в эту минуту снова услышал голос Александра:
— Променад!
Он поднял голову. Пары, одна за другой, медленно скользили по залу; слышался шорох женских платьев, разговаривали вполголоса. Винцуня шла, опираясь на руку Александра; проходя мимо Болеслава, она задела его краем платья, но не заметила, ее лицо было обращено к юноше, который вел ее, и тихо что-то говорил, и глядел ей в глаза… таким жадным, таким пламенным взором…
— На колени! Каждый кавалер перед своей дамой! — в последний раз скомандовал Александр; все остановились, и мужчины стали опускаться на колени.
Болеслав стоял в дверях и смотрел, как Александр преклоняет колено перед Винцуней; он прильнул к ее руке долгим поцелуем, а в глазах девушки, устремленных на его склоненную голову, вдруг сверкнули две молнии и тут же исчезли, погашенные слезами волнения.