— И очень похожій, — отозвался Борисъ. — Я вамъ его сниму.
Онъ всталъ колѣномъ на кровать, снялъ съ гвоздика портретъ, отряхнулъ его и вынесъ на свѣтъ.
Блѣдная женщина, съ пепельными волосами и синими глазами, сидѣла, опершись на столъ. Она была въ чепцѣ и голубой шали. На губахъ блуждала странная, болѣзненная улыбка.
Софья Николаевна долго и внимательно смотрѣла на портретъ. Борисъ держалъ его, и глаза его перебѣгали отъ лица тетки къ лицу матери.
Какое-то облачко пролетѣло по прекраснымъ чертамь
Софьи Николаевны; даже легкій румянецъ выступилъ на щекахъ.
Она подняла голову и быстро взглянула на Бориса, и въ эту минуту ему бросилось въ глаза сходство портрета съ живой женщиной, которая смотрѣла на него.
Это сходство его поразило.
— Какъ она хороша! — сказала Софья Николаевна, потомъ, помолчавъ, прибавила: — нельзя было ее не любить.
Въ зтихъ простыхъ словахъ Борису послышалось что-то особенное, какой-то сокровенный смыслъ, отозвавшійся на сердцѣ.
— И я ее не знала! — проговорила Софья Николаевна. — Вы очень похожи на мать, Борисъ, и Маша тоже.
— Да, оба въ маменьку, — отозвалась Мироновна.
— Отчего мама такъ мало жила? — спросила Маша, не обращаясь ни къ кому въ особенности.
— Не жилось, голубчикъ, — отвѣтила, ей Софья Николаевна.
И опять Борису послышалась какая-то особенная нота въ ея голосѣ.
Онъ пристально взглянулъ на нее, а потомъ опять на портретъ.
Все вопросы лѣзли ему въ голову, а предлагать онъ ихъ не смѣлъ. И чувство, съ которымъ онъ поемотрѣлъ на Софью Николаевну, совсѣмъ не подходило подъ тонъ разговора.
Борисъ поспѣшно унесъ въ альковъ портретъ и повѣсилъ его.
Ему почему-то захотѣлось перемѣнить разговоръ.
— Тетенька, — сказалъ онъ громко: — позвольте вамъ напомнить, что пора и кушать.
— А вы въ которомъ часу обѣдаете? — спросила она.
— Обыкновенно въ три, но это я не для себя… вѣдь вамъ съ дороги.
— Да, я хочу ѣсть, — перебила она его: — давайте обѣдать.
Софья Николаевна выговорила это съ такой простотой, что Борисъ невольно улыбнулся.
— Какой у васъ порядокъ? — добавила она. — Вы вѣрно съ бабушкой обѣдаете?
— Послѣднее время я обѣдалъ почти всегда одинъ, — отвѣчалъ Борисъ.
— Бабушка все сердилась, — вставила Маша.
— Сегодня она навѣрно не захочетъ съ нами обѣдать, — сказалъ Борисъ.
— А вы пошлите спросить, — проговорила Софья Николаевна.
— Я схожу, сударыня, узнаю, — отозвалась Мироновна. — Коли Пелагея Сергѣевна приказали себѣ подать однѣмъ или съ мадамой, такъ тогда и спрашивать нечего-съ, только гнѣваться будутъ, — прибавила она съ полуулыбкой.
— Ну, хорошо, — сказалъ Борисъ: — только ты ужь не ходи, ты и такъ все бѣгала, я самъ схожу.
— Какъ хочешь, — отвѣтила Мироновна очень спокойно и вызвала улыбку на лицѣ Софьи Николаевны.
Борисъ сошелъ внизъ. Не могъ онъ дать себѣ полнаго отчета въ ощущеніяхъ, пережитыхъ имъ въ эти два-три часа. Онъ чувствовалъ себя точно въ праздникъ, когда теряешь вдругъ свои будничныя привычки, снимаешь свое затрапезное платье, внутри испытываешь свѣтло-торжественное ощущеніе и безсознательно улыбаешься…
И Борисъ чувствовалъ, что онъ улыбался на другой день похоронъ отца. Ему даже не стало совѣстно сознаться въ этомъ: такъ проникли его свѣтлыя впечатлѣнія, принесенныя личностью Софьи Николаевны.
Онъ спросилъ у Митьки: приказывала ли бабушка накрыть у себя столъ, и получилъ отвѣтъ, что Пелагея Сергѣевна уже кушаютъ съ Амаліей Христофоровной.
Борисъ велѣлъ ему накрыть столъ наверху, у него въ комнатѣ, на троихъ. Онъ говорилъ съ буфетчикомъ въ залѣ. На дворъ въѣхали крытыя дрожки и, минуты черезъ три, въ залу внесли два чемодана, нѣсколько картонокъ, и позади всего этого добра, явилась худенькая, быстроглазая, курносенькая горничная, очень пріятная на видъ, въ шляпкѣ и въ сѣренькомъ бурнусикѣ.
Горничная поклонилась Борису.
— Ступайте за мной наверхъ, — сказалъ ей Борисъ и приказалъ людямъ нести чемоданы.
— Вотъ и ваша Аннушка, — объявилъ онъ, входя въ комнату. Софья Николаевна сидѣла на диванѣ и держала за руки Машу. Маша ей что-то разсказывала, и на лицѣ ея написано было, что ей пріятно съ теткой.
— Пріѣхала! — вскричала Софья Николаевна: — ну, разбирайся.
Аннушка стояла въ дверяхъ и скромно улыбалась.
— А я ужъ думала, что вы меня совсѣмъ забыли, — проговорила она: — Ужъ хотѣла извощика взять.
— Прости, пожалуйста. Мы здѣсь будетъ жить; ты расположишься за этой перегородкой.
— Слушаю-сь, — отвѣтила курносенькая Аннушка и скрылась.
— Мироновна! — крикнулъ Борисъ: — сходи въ дѣвичью, чтобъ кто-нибудь помогъ Аннушкѣ разобраться.
— Ну, дорогой мой! — сказала ему Софья Николаевва, когда Мироновна и Аннушка вышли: — какъ странно у васъ въ домѣ! Я до сихъ поръ осмотрѣться не могу, и хоть не маленькая, а, право, не знаю, какъ вести себя. — Она опустила голову съ дѣтской наивностью.
— Одно я знаю, — досказала Софья Николаевна — что я васъ очень полюбила и съ вами начну и жить и учиться.
— Чему же, тетенька? — спросилъ Борисъ.
— Да всему, — отвѣтила улыбаясь Софья Николаевна.
Обѣдъ былъ такой же оісооаный, какъ и всегда. Борисъ и Маша смѣшили Софью Николаевну разсказами о ножкахъ и котлетахъ.
Послѣ обѣда пріѣхалъ Ѳедоръ Петровичъ.
Онъ долго говорилъ съ Софьей Николаевной при Борисѣ, передавалъ ей послѣднюю волю покойнаго, сказалъ, чтобъ она смотрѣла на него какъ на своего вѣрнаго помощника, и на первыхъ порахъ ни о чемъ бы не безпокоилась.
Потомъ Борисъ пошелъ съ нимъ внизъ, и они толковали о дворовыхъ. Призвали тѣхъ, кого покойный отпускалъ на волю и награждалъ. Многимъ объявлено было, чтобъ искали себѣ мѣста и жили по паспорту. Старухи опять явились съ адресомъ, и Ѳедоръ Петровичъ успокоилъ ихъ, въ свою очередь.
— Много возни будетъ съ ними, — промолвилъ Ѳедоръ Петровичъ, когда они остались вдвоемъ въ спальнѣ.
— Ну, а какъ бабушка? — спросилъ онъ.
— Тетенька прямо пошла къ ней…
— Ну, и что же?
— Бабушка стѣснялась, сказала, что нездорова.
— Ругаться не ругалась? — спросилъ улыбаясь Ѳедоръ Петровичъ.
— Нѣтъ; она была ужъ очень озадачена.
— Извѣстное дѣло, что недолго здѣсь наживетъ. А куда жъ она поѣдетъ?
— Къ себѣ въ деревню.
— Ужъ надо поскорѣе чѣмъ-нибудь покончить, а то это два царства въ одной землѣ будетъ; этакъ совсѣмъ не годится, и тетушка-то ваша измучится; вѣдь, ея положеніе пренеловкое, съ какой стороны ни оберни. Я еще удивляюсь, какъ она это такъ бодро все приняла!… Славная женщина, — прибавилъ Ѳедоръ Петровичъ помолчавъ.
Борису эти слова какъ-то особенно отозвались на сердцѣ.
— Не правда ли, — быстро заговорилъ онъ: — что въ Софьѣ Николаевнѣ есть что-то такое особенно хорошее?
— Да, добрая, должно быть, барыня. Признаться вамъ сказать, мнѣ ее маленько жалко: ужъ дѣло не обойдется безъ непріятностей. Опять взять на себя воспитывать, хоть сестру вашу… какая отвѣтственность. Да, кажется, она найдется, бойка… Батюшка-то вашъ, видно, ее хорошо зналъ…
— Какъ же, Ѳедоръ Петровичъ, папенька всегда говорилъ о ней съ такимъ чувствомъ… Только-бы вотъ съ бабушкой обошлось, а мы-то будемъ всѣ жить мирно. Она такая славная, что къ ней нельзя не привязаться.
Борисъ покраснѣлъ, говоря это.
— А вотъ что я, сударь мой, теперь сдѣлаю, — сказалъ вдругъ Ѳедоръ Петровичъ: — я пойду къ Пелагеѣ Сергѣвнѣ… Она меня, пожалуй, и выгонитъ, да все-таки нужно же ей показать, что она не съ мошенниками имѣетъ дѣло.
Доброе сердце слышно было въ словахъ Оедора Петровича. Ему хотѣлось смягчить непріязненныя отношенія къ старухѣ; ему жалко было, и онъ чувствовалъ, что слѣдуетъ подойти къ ней съ добрымъ словомъ.
— Подите, Ѳедоръ Петровичъ, — сказалъ ему Борисъ въ слѣдъ: — мнѣ, вѣдь, самому тяжело разставаться такъ съ бабушкой, да чтожь тутъ дѣлать, она слишкомъ озлоблена на меня.
— Наказаніе Божіе! — проговорилъ Ѳедоръ Петровичъ — Божье наказаніе! видно, тутъ никто не виноватъ, кромѣ самой бабушки вашей, Пелагеи Сергеевны… въ ея нравѣ крутомъ все кроется, вся исторія вашего дикаго дома…
— Да! — вырвалось со вздохомъ у Бориса.
Ѳнъ посмотрѣлъ, какъ Ѳедоръ Петровичъ отправился но корридору въ диванную и, постоявъ немного на одномъ мѣстѣ, повернулъ въ залу, опять въ ту же залу, гдѣ тысячи разъ онъ проводилъ часы раздумья.
Толки о наслѣдствѣ, о домѣ, о дворовыхъ не безпокоили его: онъ относился ко всему этому точно посторонни; затрудненій онъ уже не видалъ; ему показалось, что все это уладится какъ нельзя лучше.
Образъ Софьи Николаевны заслонялъ собой все остальное… Теперь, ходя по залѣ, онъ думалъ не о бабушкѣ и не о томъ, какъ она встрѣтитъ Ѳедора Петровича, мысль его была прикована къ Софьѣ Николаевнѣ; ему хотѣлось бѣжать наверхъ, посмотрѣть, что она дѣлаетъ, опять послушать ея голоса, который не переставалъ дрожать въ его ушахъ. «Надо подождать Ѳедора Петровича», — повторялъ онъ, а самъ все порывался на лѣстницу. Вдругъ онъ бросилъ взглядъ на середину залы… Еще вчера тутъ стоялъ гробъ… ему живо представилось лицо покойника, и вся скорбная жизнь дикаго дома промелькнула передъ нимъ.
А въ немъ, внутри его, была совсѣмъ другая жизнь.
«Отчего мнѣ не грустно?» — спрашпвалъ онъ себя, и опять начиналъ думать о тетенькѣ, и стыдно и отрадно ему было; онъ даже не упрекнулъ себя въ сухости; слишкомъ искренно было его чувство.
Въ корридорѣ заслышались шаги Ѳедора Петровича. Борисъ пошелъ къ нему на встрѣчу.
Ѳедоръ Петровичъ на ходу пожалъ ему руку и тряхнулъ головой.
— Нѣтъ, сударь мой, — сказалъ онъ скороговоркой — съ ней ничего вы не подѣлаете. Она такъ и въ могилку ляжетъ…
— Что же Ѳедоръ Петровичъ?
— Да что, батюшка, послала меня къ чорту! вотъ вамъ и весь сказъ. Самъ виноватъ: надо было ее въ покоѣ оставить, не приставать къ ней, а то она теперь еще сильнѣе разъярилась… Да и то сказать: какъ же ей меня и любить-то?