у, силу, наслажденіе своей молодостью, любовью, воздухомъ, запахомъ полей, всѣмъ, всѣмъ…
Поглядятъ-поглядятъ въ окно, опустятся въ глубь кареты, взглянуть другъ другу прямо въ глаза и улыбнутся…
— Милый, — шепнетъ она, и поцѣлуетъ его…
А потомъ опять впивали въ себя воздухъ, смотрѣли на зеленые кусты и рѣпейники и одинокія елки… и сладко молчали…
Въѣхали въ лѣсъ; дорога пошла дурная; колеи, выбоины, корни — ежеминутно качали карету изъ стороны въ сторону. Они велѣли остановиться и вышли. Карета поѣхала впередъ шагомъ. Маша выскочила изъ коляски и подбѣжала къ нимъ. Она была въ полномъ восхищеніи. Мироновна, въ шелковомъ головномъ платкѣ и темномъ шерстяномъ салопѣ, съ узелкомъ въ рукахъ, тихонько шла позади. Маша побѣжала по кустамъ, увлекая за собой брата и тетку. Они перекликались, рвали ландыши и желтые позвонки, срывали вѣтки; Борисъ бѣгаль взапуски съ Машей, ловилъ ее, пугалъ… Больше получаса шли они такимъ путемъ по лѣсу вдоль дороги. Борису припоминались былыя времена, когда, при жизни дѣдушки, совершалось путешествіе въ деревню. Посадятъ, бывало, его противъ бабушки: душно ему въ каретѣ, полинялый сафьянъ разгорится на солнцѣ, запахъ отъ него такой непріятный; въ лѣсу хочется выпрыгнуть, — не пускаютъ… сиди и гляди, какъ мелькаютъ передъ глазами веселые кустики и яркіе полевые цвѣтки. А дворня отправлялась цѣлой ордой, чуть-ли не на десяти телегахъ. На одной всегда помѣщали письменный столъ, изъ кабинета дѣдушки, и торчалъ онъ своими четырьмя ногами вверхъ. На кухонной телегѣ засѣдалъ пузатый Михайло Ивановъ, съ жирнымъ, поварскимъ лицомъ. Горничныя въ затрапезныхъ платьяхъ, взобравшись на возы, хихикали оттуда на остроты кого-нибудь изъ лакеевъ. Дворецкій шелъ всегда пѣшкомъ. Ему поручалось нести въ салфеткѣ часы изъ кабинета.
И все это прошло… Борису уже казалось, что онъ никогда не былъ мальчикомъ, что онъ давно баринъ, что давнымъ-давно никто не смѣетъ посадить его въ желтую карету…
Тотчасъ за лѣсомъ открывалась деревня. Карета въѣхала въ околицу или, лучше сказать, въ ворота съ барскими затѣями, съ двумя большими столбами, на верху которыхъ красовалось по деревянному шару. Порядокъ былъ расположенъ въ одну линію. Избы новыя, съ тесовыми крышами и балкончиками. Почти предъ каждой избой колодезь съ длиннѣйшей жердью. Домъ въ Липкахъ былъ двухэтажный, высокій, съ четырьмя балконами и бельведеромъ.
На крыльцѣ Бориса и Софью Николаевну встрѣтила Аннушка. Они выскочили, взяли подъ руки Машу и побѣжали по комнатамъ. Сперва осмотрѣли нижній этажъ, нѣсколько темноватый, съ деревенской желтой мебелью, обитою какимъ-то замысловатымъ ситцемъ, съ охотничьими сценами… Потомъ взбѣжали на верхъ. Большая бѣлая зала, съ хорами, уставлена была высокими миртами, лимонами и олеандрами. Свѣту было много, — съ двухъ сторонъ по балкону. Особый запахъ свѣжести и пустоты стоялъ по всѣмъ комнатамъ. Софья Николаевна рѣшила, что наверху прохладно и хорошо гулять, но жить уютнѣе внизу.
Осмотрѣвши домъ, всѣ трое спустились по терассѣ въ цвѣтникъ, разбитый въ видѣ арфы. Передъ терассой — большой дерновый кругъ, съ клумбой посрединѣ, открывалъ видъ на высокія красныя качели съ флагами и ярко-зеленымъ кресломъ. Вдоль дорожки, шедшей вокругъ дерна, зеленѣли кусты жимолостей, розъ; лиловый и бѣлый цвѣтъ сирени мѣшался съ серебристымъ отливомъ дрожащихъ листьевъ тополя.
Маша побѣжала по дорожкамъ къ качелямъ, взлѣзла на сидѣнье и начала сама раскачивать; Софья Николаевна и Борисъ остались одни и, какъ дѣти, пустились также бѣжать, внизъ, по липовой аллеѣ, къ сквозной калиткѣ, откуда открывался далекій видъ съ горы. Садъ былъ расположенъ на крутой, выпуклой горѣ. Вдали, по лѣвую руку, виднѣлось большое село съ красной церковью; подъ горой вилась рѣка, съ жиденькимъ мостикомъ и бѣлой купальней. Справа, спускалась внизъ долина съ яркимъ лугомъ и кудрявыми дубками по окраинамъ. Еще подальше зеленѣлъ темный сосновый боръ и уходилъ въ глубь горизонта. Въ воздухѣ было невозмутимо покойно. Простой, не эфектной красотой дышала вокругъ сельская картина; но на нее можно было засмотрѣться…
Долго, Долго бродили они по садамъ. Ихъ было цѣлыхъ три. Большой фруктовый садъ примыкалъ къ старинному саду, какіе нынче уже выводятся и вырубаются. Четыре длинныя аллеи изъ клена, березы и липы составляли огромный четырехугольникъ, почти заросшій всякой дичью. На углу одной изъ этихъ темныхъ аллей, широкая дерновая скамья приглашала подъ тѣни черемухи и густой рябины, съ извилистыми переплетенными стволами.
Часу до десятаго засидѣлись они на этой скамьѣ, въ тихихъ разговорахъ, въ воспоминаніяхъ былаго, вдыхая въ себя привольную жизнь, полную красоты, здоровья, природы и горячей, безотвѣтной любви съ ея вѣчными радостями…
И вдругъ, при первомъ яркомъ лучѣ восходящаго свѣтлаго мѣсяца, въ кустахъ черемухи, загремѣлъ соловей, можетъ быть, въ первый еще разъ. «Тю, тю!…» разнеслась по глубокимъ аллеямъ молчаливаго сада и раскатисто, стремительно-страстно полилась пѣсни чудной птицы…
Внизу, разговоръ смолкъ; слышались только тихія ласки, прерываемыя поцѣлуями.
На другой день рано проснулись обитатели липкинскаго дома. Они собрались къ обѣднѣ, въ село Худяково. Сѣли въ большую линейку, взяли съ собой Аннушку, Мироновну; по дорогѣ подсадили двухъ мальчиковъ и трехъ крестьянскихъ дѣвочекъ, въ цвѣтныхъ сарафанахъ, пестрѣйшихъ передникахъ, подвязанныхъ подъ мышки, и свѣтлыхъ головныхъ платкахъ съ распущенными концами.
Худяково, довольно большое казенное село, лежало на пригоркѣ. Почти вся дорога шла косогоромъ, и Маша боялась упасть съ линейки. Дѣвчонки хихикали, а мальчики спрыгивали и бѣжали, придерживаясь за крылья линейки. Обѣдня шла по-деревенски, безъ дьякона; дьячки и два-три молодыхъ парня пѣли ужасно.
Телепневы, вернувшись отъ обѣдни, позавтракали на открытомъ воздухѣ. Часу во второмъ Борисъ ходилъ купаться. Обѣдали рано; въ два часа Телепневы ждали Ѳедора Петровича. Онъ обѣщался непремѣнно пріѣхать, но не сказалъ, въ какое именно время.
День былъ славный, яркій и прохладный. Послѣ обѣда, въ бесѣдкѣ изъ дикаго плюща, на диванчикѣ, сидѣла Софья Николаевна, а въ ногахъ ея помѣстился Борисъ. Онъ положилъ голову на ея колѣна и зажмурилъ глаза. Въ свѣтломъ пальто, съ отложными воротничками, безъ фуражки, въ непринужденной, ласковой позѣ, онъ былъ очень милъ. Волосы его разсыпались и красиво падали на лѣвую щеку; тонкія черты казались еще изящнѣе въ радостной, живой зелени… Она была въ бѣломъ платьѣ, сшитомъ, какъ блуза, безъ шляпки, съ прозрачной косынкой на черныхъ локонахъ…
— Какъ же ты безъ меня будешь жить въ городѣ? — весело говорила она, расправляя его волосы…
— Ну, и буду… не умру…
— Такъ ты и оставайся… со своимъ Яковомъ; а сюда не смѣй глазъ показывать…
— Ну, и не покажусь, не умру, — повторилъ онъ полусоннымъ, дѣтскимъ голосомъ…
— А на недѣлѣ пріѣдешь?
— Нѣтъ, не пріѣду, — отвѣтилъ Борись, и вдругъ поднялся, схватилъ ея руку и началъ цѣловать каждый палецъ…
— Ты безъ меня, смотри, не излѣнись, Боря… съ кѣмъ ты станешь читать, — ты совсѣмъ разучился читать одинъ…
— Разучился, — повторилъ онъ тѣмъ же дѣтскимъ голосомъ.
— Да не дурачься, глупый… экзаменъ твой черезъ двѣ недѣли… Смотри, не лѣнись; сюда пріѣзжать можешь два раза въ недѣлю… — Она остановилась и взглянула на него… — Больше нельзя, милый… ты этакъ курса не кончишь… Вѣдь я хочу, чтобъ ты поступилъ безъ экзамена: слышишь: я хочу…
И она стала его гладить по головѣ…
— Что-жь, ты хочешь, чтобъ я промѣнялъ тебя на вафлю… влюбился въ него и думалъ только о гимназіи?..
— Думай обо мнѣ здѣсь, слышишь, здѣсь… когда ты возлѣ меня, а больше никогда…
— Радость моя, мнѣ ужъ очень опротивѣла гимназія… Ну, что я сижу тамъ каждый день, по шести часовъ… Развѣ ты не умнѣе, не выше всей этой школьной премудрости?…
— А я тебѣ все-таки аттестата не могу дать… Мало мы съ тобой читали… теперь, напослѣдокъ, ты можешь подумать объ учебныхъ книжкахъ, школьникомъ сдѣлайся, — прибавила она съ улыбкой… — Ну, притворись, ты вѣдь большой баринъ… ты только доиграй роль гимназиста.
Оба громко разсмѣялись. Веселая, сіяющая природа глядѣла на нихъ привѣтливымъ взоромъ. Они говорили объ ученьи, о книжкахъ, о гимназіи; а въ глазахъ была любовь и радость, въ звукахъ опять любовь и радость, въ каждомъ мимолетномъ движеніи нѣга и любовь…
— Гдѣ Маша? — спросила вдругъ Софья Николаевна.
— Ушла съ Мироновной и Аннушкой въ рощу искать земляники, которой нѣтъ…
— Гадкія» мы съ тобой, — проговорила Софья Николаевна, и немного затуманилась.
— А что?
— Совсѣмъ ее забываемъ — вотъ она одна; а мы только для себя живемъ… развѣ это хорошо?
— Нѣтъ, не хорошо, моя радость, да вѣдь ты съ ней цѣлую недѣлю будешь; а я на одинъ денекъ.
— И надо тобой наслаждаться… Ахъ, ты, негодный этакій…
Она сорвала вѣтку и ударила его по лицу.
— Она маленькая, ей и безъ тебя весело.
— Да, правда, Боря, ей весело… а когда ты меня бросишь… я останусь съ Машей… та будетъ моя утѣха, всю любовь ей отдамъ, которую ты укралъ, глупый.
— Ну, а когда я тебя брошу?
— Не знаю…
— Скоро, завтра же признаюсь въ любви Егору Пантелѣичу… — Она поцѣловала его въ лобъ… Борисъ сѣлъ на скамейку, обнялъ ее и началъ цѣловать въ бѣлую, прозрачную шейку… Вдругъ она встрепенулась и отвела его руки. Онъ обомлѣлъ. Въ дверяхъ бесѣдки стоялъ Лапинъ, немного бочкомъ, но смотрѣлъ на нихъ не прямо, а куда-то въ зелень. Софья Николаевна приподнялась и пришла въ себя. Она весело подала ему руку и попеняла за то, что не пріѣхалъ обѣдать. Борисъ все сидѣлъ на скамейкѣ и машинально поправлялъ волосы. Щеки его горѣли; онъ чувствовалъ большую неловкость и даже дрожь въ колѣнахъ.
— Здравствуйте, баринъ, — сказалъ ему громко Лапинъ: — что вы разсѣлись тутъ, — вы мнѣ совсѣмъ не рады?
Борисъ вскочилъ и началъ жать руку Ѳедора Петровича; но рѣшительно не нашелъ, что ему сказать.
— Вы обѣдали? — спросила Софья Николаевна.