нъ сказалъ себѣ, что нечего огорчаться нерасположеніемъ студентовъ и обвинять себя въ небывалыхъ преступленіяхъ. И тутъ же онъ рѣшилъ, что нужно ѣхать къ Ольгѣ Ивановнѣ пораньше, часу въ седьмомъ.
Послѣ обѣда, въ сумеркахъ Ольга Ивановна сидѣла въ своей угловой. Въ комнатѣ было совсѣмъ почти темно, только папироса, которую она тревожно курила, тлѣлась маленькой искрой. Ольга Ивановна, закинувъ свою хорошенькую головку, думала тоже о вчерашнемъ днѣ. Ей, конечно, нечего было особенно волноваться, какъ женщинѣ уже пожившей; но все-таки она чувствовала не совсѣмъ обыкновенное волненіе, когда мысль ея останавливалась на Телепневѣ. Что онъ ей очень нравился, она про это знала уже давно; что ея любопытство и отчасти самолюбіе было сразу возбуждено, мы про это тоже знаемъ; но въ эту минуту, да и вчера въ маскарадѣ въ ней происходило нѣчто посильнѣе, — ей просто нужно было сбросить съ себя свѣтскую маску и сказать мальчику: да или нѣтъ? Отчего пришла она такъ скоро къ этому вопросу, отвѣтить не легко. Ольга Ивановна всю свою жизнь прожила такъ, что только сама, да очень немногіе другіе знали, чего она въ жизни желала, какія у ней были побужденія и какими наслажденіями пользовалась она. Злоязычники города К., могли, конечно, подъ шумокъ разсказать и про нее кое-что; но всѣ эти толки были гадательны, ничего въ нихъ не было фактическаго, неоспоримаго. И въ самомъ дѣлѣ, въ ея обхожденіи съ мужчинами, въ ея отношеніяхъ къ мужу, къ дѣтямъ — все было безукоризненно. Мы видѣли, что Битюковъ и ей говорилъ сальности, но онъ пріобрѣлъ себѣ такія права, противъ которыхъ и Ольгѣ Ивановнѣ трудно было ратовать. Но когда ей чего-нибудь хотѣлось, когда она желала сорвать какой-нибудь цвѣтокъ удовольствія на пути своей жизни, она шла къ этому прямо и достигала своей цѣли, чудесно хороня концы.
Въ кабинетѣ Павла Семеновича часы прошипѣли шесть разъ. Онъ покоился и посапывалъ себѣ на кушеткѣ. Дѣти въ классной сидѣли за приготовленіемъ уроковъ, и потихонь ку шушукали между собой.
— Оля! Маня! — шепталъ губастенькій мальчикъ своимъ сестрамъ, поглядывая искоса на полуотворенную дверь въ комнату гувернантки, которая въ это время сидѣла у стола и поглощала съ жадностью „Сына Тайны“ Поля феваля.
— Ну что? — спросили дѣвочки.
— Пойдемъ къ мамѣ, попросимся кататься.
— Не пуститъ, — сказала старшая дѣвочка.
— Я тебѣ говорю, пушитъ. Урокъ знаешь?
— Знаю.
— А ты, Маня? — спросилъ онъ у меньшой сестры.
— Знаю, — отвѣтила весело дѣвчонка.
— Такъ пойдемте къ Аннѣ Мартыновнѣ, скажемъ ей урокъ, да и маршъ къ мамѣ.
А Ольга Ивановна продолжала сидѣть на диванѣ съ закинутою назадъ головкою и курить тревожно папиросу. Она ждала; и такъ задумалась о томъ, кого она ждала, что только тогда, когда часы пробили шесть, она осмотрѣлась и увидала, себя въ совершенной темнотѣ. Ольга Ивановна сама зажгла свѣчу, стоявшую на столикѣ подъ зеленымъ абажуромъ, и опять опустилась на диванъ. Въ залѣ послышались шаги, она привстала и инстинктивно оправила волосы. Глаза ея такъ и заиграли; она вся подалась впередъ къ двери, въ ожидающей позѣ. Въ угловую вошли дѣти, впереди мальчикъ, а за нимъ не совсѣмъ рѣшительно дѣвочки.
Лицо Ольги Ивановны пересоздалось въ одну секунду. Она съ удивленіемъ взглянула на дѣтей.
— Что вамъ нужно дѣта? — спросила она.
— Мама, — началъ мальчикъ, взглядывая на мать своими бойкими глазками, — мы уроки выучили, Анна Мартыновна насъ спросила позволь намъ покататься въ большихъ саняхъ.
Ольга Ивановна немного нахмурила брови и ничего не отвѣтила.
— Позволь, мамочка, позволь! — заговорили дѣвочки, бросаясь съ двухъ сторонъ цѣловать ее.
Ольга Ивановна съ минуту подумала, потомъ улыбнулась и разрѣшила дѣтямъ поѣхать кататься.
Дѣти бросились цѣловать ея руку, и съ шумомъ отправились назадъ теребить Анну Мартыновну, чтобы она сейчасъ же ѣхала съ ними.
Ольга Ивановна почему-то очень охотно отпустила дѣтей кататься. Она знала также, что раньше восьмаго часу Певелъ Семеновичъ не выйдетъ изъ своего кабинета, и это обстоятельство было ей тоже почему-то пріятно.
Но прошло еще съ четверть часа, дѣти уѣхали кататься, а все въ передней не слышно было никакого шуму. Ольга Ивановна встала и пошла въ темную гостиную, а оттуда въ залу, постояла у окна, приложилась даже лбомъ къ холодной рамѣ, послѣ чего велѣла зажечь лампу въ залѣ. На свой красный диванъ она опустилась съ очень замѣтнымъ волненіемъ и закурила новую папиросу. Минуты бѣжали, Павелъ Семеновичъ могъ проснуться, дѣти пріѣдутъ съ катанья, а его нѣтъ какъ нѣтъ. Опа позвонила. Вошла дѣвушка.
— Позови сюда Клеопатру Васильевну.
Горничная скрылась, а взамѣнъ ея выросла та фигура неопредѣленнаго свойства, которую Телепневъ видалъ обыкновенно за обѣдомъ.
— Клеопатра Васильевна, — сказала Ольга Ивановна — когда вернутся дѣти съ катанья будьте готовы, вы поѣдете со мной.
И при этомъ Ольга Ивановна такъ посмотрѣла на свою наперстпицу, что та, безъ лишнихъ вопросовъ, проговорила только: „буду готова-съ“, и попятилась кь двери, какъ это дѣлаютъ наперстницы въ трагедіяхъ, когда ретируются предъ царственными особами, поднимая свой хвостъ.
Наконецъ, въ передней, чуть слышно, хлопнула дверь и кто-то очень тихо спросилъ; по Ольгѣ Ивановнѣ ясно послышался голосъ Телепнева; она вскочила и хотѣла идти, но удержалась и еще глубже опустилась па диванъ.
Телепневъ прошелъ полуосвѣщенной залой, и совершенно темной гостиной, откуда увидалъ Ольгу Ивановну и поклонился ей. Она его встрѣтила въ дверяхъ, и такъ пожала его руку, что нельзя было не поцѣловать эту бѣлую, тонкую и изукрашенную кольцами ручку. Онъ сдѣлалъ это даже нѣсколько разъ и получилъ взамѣнъ нѣсколько очень выразительныхъ поцѣлуевъ въ щеку и въ лобъ.
— Какъ поздно! — проговорила она порывистымъ голосомъ. — Не стыдно?…
— Какъ поздно? — спросилъ Телепневъ, лаская ее взглядомъ;—всего только семь часовъ… Я и то боялся, что слишкомъ рано явлюсь.
— Ко мнѣ-то? — сказала она почти шопотомъ, и не выпуская его руки изъ своей, подвела къ дивану и усадила рядомъ съ собою.
— Я много думалъ о вчерашнемъ, — началъ было Телепневъ.
— О чемъ это? — вдругъ прервала его Ольга Ивановна, и, обернувшись къ нему всѣмъ лицомъ, взяла за обѣ руки и держала ихъ — Вы огорчились… за меня… стоитъ объ этомъ говорить!… Я вотъ рада васъ видѣть, сидѣть съ вами здѣсь, на диванѣ, а больше я ни о чемъ не хочу знать….
На это Телепневъ ничего не отвѣтилъ; но почувствовалъ что руки Ольги Ивановны судорожно вздрагиваютъ….
„Какой онъ глупый!“ промелькнуло въ головѣ ея. И она, какъ бы желая убѣдиться въ его умственныхъ способностяхъ, придвинула свою ножку къ его ногѣ.
— Я вижу, — прошептала она, — вы добры… Но вы….
И она остановилась.
— Что я? что я? — началъ допрашивать ее Телепневъ, и, не могъ не охватить ея таліи.
Горды, — выговорила она наконецъ, и заплакала…
— Чего выждете… чтобъ я-… развѣ вы не видите?…
Она еще разъ не договорила, а просто вырвала свои руки изъ рукъ Телепнева, и бросилась цѣловать его.
Павелъ Семеновичъ очень заспался, и только въ половинѣ восьмаго, напившись кваску, выглянулъ въ залу. Въ этотъ вечеръ онъ не собирался въ клубъ, а желалъ посидѣть „у домашняго очага, какъ онъ выражался. Въ залѣ увидалъ онъ на одномъ изъ ломберныхъ столовъ треугольную шляпу. Видъ этой шляпы не возбудилъ никакихъ непріятныхъ чувствъ въ его супружескомъ сердцѣ. Павелъ Семеновичъ очень тщеславился привлекательностію своей Оля ши, и всегда съ удовольствіемъ смотрѣлъ, когда около нея увивается какой ни-будь юноша. Въ такія минуты, онъ внутренно вкушалъ сознаніе тѣхъ семейныхъ благъ, какія доставляла ему его Оляша, и на его жирномъ лицѣ являлась улыбка гласившая: увивайтесь, юноши, увивайтесь, а у насъ вонъ посмотрите какая женушка, и мы-таки срываемъ въ жизни цвѣты удовольствія.
Пройдясь раза два вдоль по залѣ, Павелъ Семеновичъ громко откашлянулся, и потекъ къ женѣ. Когда онъ взошелъ въ угловую, Ольга Ивановна сидѣла на своемъ обычномъ мѣстѣ, въ обыкновенной свое'й позѣ, точно будто она два дня сряду сидѣла въ этой позѣ. Лице у ней было очень оживленное, но не больше; только глаза горѣли не совсѣмъ обыкновеннымъ блескомъ, а можетъ быть и выраженіе ихъ было новое, но трудно было разсмотрѣть это, потому что въ комнатѣ стоялъ полусвѣтъ. Телепневъ сидѣлъ въ своемъ креслѣ, но когда Павелъ Семеновичъ вошелъ въ угловую, то онъ низко опустилъ голову надъ столикомъ.
— Ну я таки воздалъ честь Мороею! — провозгласилъ Павелъ Семеновичъ, подходя прямо къ женѣ и поцѣловалъ ее въ лобъ, — Борису Николаевичу мое нижайшее почтеніе!
Телепневъ приподнялся и неловко подалъ ему руку.
— Здоровая привычка опочивать послѣ обѣда, — продолжалъ Павелъ Семеновичѣ;—обычай предковъ нашихъ, но не нужно имъ злоупотреблять.
— А ты таки ныньче соснулъ, — сказала Ольга Ивановна, кротко посматривая на него.
— Да, Оляша, всхрапнулъ порядкомъ. Позвольте мнѣ васъ поблагодарить, мой дорогой, — обратится онъ къ Телепневу, протягивая ему руку.
— За что же? — спросилъ поспѣшно Телепневъ.
— За. жену мою, — проговорилъ съ самодовольнѣйшимъ тономъ Павелъ Семеновичъ. — Вы ее такъ чудесно занимали вчера въ маскарадѣ, что она осталась въ полномъ восхищеніи отъ этого заморскаго удовольствія.
— А ты почемъ знаешь, что я была? — шутливо спросила Ольга Ивановна.
— Я на то мужъ, сударыня, — отвѣтилъ добрякъ, — чтобы знать всѣ стези, по которымъ супруга моя шествуетъ въ юдоли сей.
И Павелъ Семеновичъ, очень довольный своей фразой, усѣлся на диванъ и круглыя его щеки выразили желаніе полюбезничать съ своей женой. Онъ придвинулся къ Ольгѣ Ивановнѣ и взялъ ее за руку. Она не противилась этимъ супружескимъ нѣжностямъ и очень ласково наклонилась къ его лицу.
Телепневъ украдкой посмотрѣлъ на супруговъ. Онъ вооб ще былъ стѣсненъ и никакъ не могъ попаеяь въ колею обыкновеннаго разговора. Павелъ Семеновичъ не замѣчалъ этого; но Ольга Ивановна быстро взглянувъ въ тотъ уголъ, гдѣ сидѣлъ Телепневъ, и этимъ взглядомъ хотѣла, кажется, придать ему больше развязности.