лестящая, изящная. Къ тебѣ особенно идетъ свѣтлозеленый цвѣтъ.
— Когда это ты все разсмотрѣлъ?
— Какъ же не разсмотрѣть такую Эфектную особу…
— Везъ дерзости!
И за симъ послѣдовали продолжительные поцѣлуи.
— Такъ какъ ate ты будешь одѣта? — спросилъ еще разъ Телепневъ.
— Не скажу, пріѣзжай завтра къ моему туалету.
— И Ольга Ивановна еще съ полчаса болтала съ нимъ и не съ-разу отпустила его домой.
— Павелъ Семеновичъ, я думаю, давно спитъ, — говорилъ Телепневъ на прощанье.
— Нѣтъ, онъ у себя; онъ никогда не посмѣетъ пройти въ спальню, если у меня кто-нибудь есть.
— А развѣ… и Телепневъ не договорилъ.
— Дурная привычка, — проговорила Ольга Ивановна и расхохоталась. — Какой ты смѣшной! — прибавила она, и потомъ что-то такое прошептала ему на ухо, послѣ чего Телепневъ тоже разсмѣялся, но тотчасъ всталъ и окончательно простился съ ней.
Проходя совершенно темную гостиную, Ольга Ивановна удержала его, и дѣло не обошлось безъ объятій.
— Спи хорошенько и ничего не бойся,'—проговорила она и потрепала его по щекѣ.
— Эта послѣдняя ласка, послѣ горячихъ поцѣлуевъ очень понравилась Телепневу и онъ ушолъ чрезвычайно спокойный. Садясь въ сани, онъ взглянулъ на звѣздное небо, завернулся въ свой дорогой бобровый воротникъ и внутренно проговорилъ: „а вѣдь на свѣтѣ иногда хорошо живется!“
Телепневъ, когда вернулся домой и легъ спать, ни о чемъ почти не думалъ. Онъ, просто, былъ утомленъ и спалъ какъ убитый часу до десятаго, безъ всякихъ пріятныхъ или тяжелыхъ сновидѣній. Но когда онъ проснулся, то весь вчерашній вечеръ представился ему во всѣхъ своихъ подробностяхъ, и онъ, прежде всего, ощутилъ почти омерзеніе къ самому себѣ. Онъ не могъ даже объяснить себѣ хорошенько, какъ все это случилось, какъ онъ такъ быстро, безъ всякихъ волненій, безъ всякой страсти превратился въ любовника Ольги Ивановны. Это слово сейчасъ же представилось ему во всей своей наготѣ. Всего полгода прошло со смерти Софьи Николаевны, а онъ записался уже въ чичисбеи къ сластолюбивой барынѣ. Вся жизнь въ большомъ дикомъ домѣ и въ Липкахъ прошла мимо его въ тысячѣ сценъ и мгновеній, когда его наслажденія были полны такой свѣжести, когда страсть была такъ искренна, и помыслы такъ полны были задушевности. Онъ почти съ ужасомъ созналъ, что ничто его не связывало съ Ольгой Ивановной. Ни любопытство, ни самолюбіе, ни страсть не влекли его къ этой связи, и онъ изнемогалъ подъ тяжестью вопроса: какъ могло это такъ скоро случиться? „Не ужели я только любовникъ ея, въ самомъ грубомъ смыслѣ слова?“ спрашивалъ онъ себя; и это такъ больно его задѣвало, что онъ сейчасъ же рѣшилъ-было бросить все и не ѣздить больше къ Ольгѣ Ивановнѣ. Но эта вспышка небыла продолжительна. Какъ бросить?… „Вѣдь еслибъ я“, думалъ онъ, „велъ себя иначе, такъ она не зашла бы со мной такъ далеко. Стало быть, бросить — будетъ не честно“. Телепневъ сознавалъ вмѣстѣ съ тѣмъ, что вчера его ощущенія были иныя, что его не возмутило то настроеніе, которымъ онъ отвѣчалъ на соблазнительныя подстреканія Ольги Ивановны. Значитъ, въ немъ самомъ сильны были инстинкты, или онъ дѣйствительно привязанъ къ этой?кен-щинѣ, хотя и не даетъ себѣ въ томъ отчета-
Телепневъ былъ такъ разстроенъ, что когда Горшковъ пришелъ къ нему пить чай, то спросилъ его, не боленъ ли онъ Горшкову онъ ничего не разсказывалъ, во-первыхъ потому, что ему было слишкомъ совѣстно, а во-вторыхъ и потому, что ихъ пріятельскія отношенія вообще обходились безъ изліяній.
— Скажи мнѣ, Боря, — спросилъ его Горшковъ, — что за штука, вышла въ маскарадѣ какъ я уѣхалъ, говорятъ, барыню какую то ошельмовали?
— Не знаю, — отвѣтилъ нехотя Телепневъ.
— Да, говорятъ, и ты тутъ какъ-то замѣшался; раскажи-ка, братъ, гисторію-то. Ужь не на твою ли Ольгу Ивановну сдѣлали нападеніе?
Телепневу очень не хотѣлось отвѣчать, и тонъ Горшкова, какъ-то особенно болѣзненно отзывался въ немъ.
— Ничего не было, — сказалъ онъ съ гримасой. — Тамъ какіе-то пьяненькіе попались.
Ему совѣстно было лгать передъ Горшковымъ, но разсказывать въ эту минуту всю исторію было для него невыносимо. Горшковъ, замѣтя, что онъ не въ духѣ и въ разговоръ вступаетъ неохотно, вскорѣ удалился. Телепневъ, оставшись одинъ, долго ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, потомъ надѣлъ фуражку и въ сюртукѣ отправился черезъ дворъ на галдарейку, къ Абласову. Въ тяжелыя минуты, онъ всегда чувствовалъ потребность пойдти къ нему и излиться-Наканунѣ онъ его не видалъ.
Абласовъ, въ это время, сидѣлъ дома и отдыхалъ отъ анатоміи за разсматриваніемъ какихъ-то лекцій изъ втораго курса, которыми угостилъ его медикъ Генерозовъ. Онъ особенно обрадовался приходу Телепнева, и тотчасъ же понялъ, что тотъ чѣмъ-то очень разстроенъ.
— Ну, что ты? — сказалъ онъ ему кротко, ударивъ его слегка по плечу. — Неужли не можешь все помириться съ глупой исторіей?.
— Нѣть, я забылъ объ ней, — отвѣтилъ Телепневъ. Онъ тутъ же хотѣлъ разсказать Абласову все, что было между нимъ и Ольгой Ивановной; но не могъ этого исполнить, онъ не находилъ словъ, съ чего бы начать; онъ не хотѣлъ оправдываться; но вмѣстѣ съ тѣмъ у него не хватало силъ сказать просто: „Абласовъ, я любовникъ М — повой!“ Зачѣмъ же я пришелъ сюда? подумалъ онъ въ эту минуту.
— Ты очень что-то разстроенъ, Боря? — продолжалъ Абласовъ.
На Телепнева мягко подѣйствовало слово Боря. Абласовъ рѣдко звалъ его такимъ образомъ.
— Ахъ, Абласовъ, что мнѣ съ собой дѣлать?… Никуда я не гожусь!…
— Отчего же это такъ? — спросилъ съ усмѣшкой Абласовъ.
— Отчего?.. Я такъ гадокъ, что вотъ теперь пришелъ все, все тебѣ разсказать… и не могу, долженъ или лгать, или молчать!…
Абласовъ искоса взглянулъ на Телепнева и значительно помолчалъ.
— Зачѣмъ лишнія изліянія, Боря, — проговорилъ онъ наконецъ, — развѣ они непремѣнно нужны? Спасибо тебѣ за то, что ты хотѣлъ подѣлиться со мною твоей задушевной жизнью… Этого очень довольно…
И Онъ такъ искренно, съ такимъ славнымъ движеніемъ подалъ ему руку, что Телепневу сдѣлалось легко; онъ почувствовалъ, что и безъ его изліяній Абласовъ все понялъ.
Часу въ восьмомъ, визжали по морозному снѣгу сани, спускаясь съ Преображенской на Кузнечную площадь. Они везли Телепнева на Театральную улицу, къ М — новымъ. Мы зпаемъ, что чувствовалъ и какъ разсуждалъ онъ поутру. Но волненія и угрызенія совѣсти видно не были такъ сильны, чтобы удержать его отъ условленнаго свиданія съ новой любовницей. Къ обѣду Телепневъ долженъ былъ сознаться, что онъ очень привыкъ къ Ольгѣ Ивановнѣ, что онъ не можетъ спокойно вспомнить ея ласкъ, и что было бы величайшей подлостью бросить ее сейчасъ яге, послѣ того, какъ самъ онъ охотно шелъ на сближеніе съ нею…
Къ семи часамъ это сознаніе все возрастало, и результатомъ его было то, что Телепневъ приказалъ Якову закладывать „вахлака,“ а тридцать пять минутъ восьмого въѣзжалъ въ вороты дома М — новыхъ.
Павелъ Семенычъ еще опочивалъ, сбираясь отправиться съ Оляшей на парадный балъ. Человѣкъ, встрѣтившій Телепнева въ передней, сейчасъ долоягилъ ему объ этомъ, и прямо пригласилъ его пройдти въ угловую. Видно было, что онъ съ утра получилъ уже приказанія на счетъ пріѣзда Телепнева.
Въ угловой никого не было, когда онъ вошелъ туда; но дверь въ уборную Ольги Ивановны была пріотворена, и оттуда виднѣлся свѣтъ. Онъ кашлянулъ, дверь еще больше отворилась, и на порогѣ стояла Ольга Ивановна въ пеньюарѣ, но съ убранной головой. Лицо такъ и задышало радостью при видѣ Телепнева.
— Душа моя! — проговорила она, подходя къ нему и осторожно протягивая ему свой красныя губкй. — Какая ты прелесть, пріѣхалъ даже раньше, чѣмъ к ждала!… Позвольте поцѣловать васъ, за это, въ глазокъ!
Телепневъ отвѣчалъ на ея ласки, и всякія размышленія окончательно отлетѣли отъ него.
— Я въ самомъ дѣлѣ, кажется, рано забрался… Павелъ Семенычъ спитъ… началъ было онъ.
— Опять Павелъ. Семенычъ! Ха, ха, ха!… Да успокойся ты, ради Бога… Ужь я тебя не скомпрометирую… Вы стѣсняетесь, что я васъ принимаю въ такомъ туалетѣ… Извините, мы васъ сейчасъ выгонимъ.
— Да я вовсе не стѣсняюсь, — оправдывался Телепневъ и, такъ к'акъ въ эту минуту роскошное плечико Ольги Ивановны весьма было близко къ его лицу, то онъ поцаловалъ его.
— Вотъ что ты сдѣлай, — продолжала Ольга Ивановна, кладя ему свою бѣлую полуоткрытую руку на плечо, — пока я буду одѣваться, ты съѣзди и привези мнѣ перчатки, а ужь я такъ сдѣлаю, что Павелъ Семеновичъ встрѣтитъ тебя съ распростертыми объятіями. А сочиненіе его привезъ? — добавила она
— Позабылъ, — вскричалъ Телепневъ, махнувъ рукой.
— Ну. прощай! но ты долженъ заѣхать сейчасъ же домой, взять съ собой рукопись и привезти ее вмѣстѣ съ моими перчатками.
Телепневъ расцѣловалъ руки, которыя ему были протянуты. потомъ получилъ нѣсколько очень красивыхъ поцѣлуевъ и былъ почти насильно выпровоженъ изъ угловой. Минутъ черезъ сорокъ, онъ опять подъѣзжалъ къ дому М-новыхъ съ рукописью и съ перчатками. Павелъ Семеновичъ, въ бѣломъ жилетѣ и раздушенный амбре, встрѣтилъ его въ передней и разсыпался въ ужасныхъ любезностяхъ. Изъ этихъ любезностей Телепневъ заключилъ, что онъ былъ уже подготовленъ къ его принятію. Ольга Ивановна разсказала мужу, что Телепневъ пріѣзжалъ къ нему съ его сочиненіемъ въ то время, когда онъ спалъ, а она не могла принять Телепнева.
Павелъ Семеновичъ тотчасъ увелъ своего гостя къ себѣ въ кабинетъ и тамъ не утерпѣлъ-таки, прочелъ ему почти все свое писаніе и требовалъ непремѣнно замѣчаній. Телепневу стыдно было на него глядѣть и слушать его добродушныя разглагольствованія. Ольга Ивановна ужь слишкомъ артистически дурачила своего добродѣтельнаго мужа. Когда Павелъ Семеновичъ заслышалъ въ залѣ шаги Ольги Ивановны, онъ вскочилъ и началъ извиняться передъ Телепневымъ, что такъ ему надоѣдаетъ.
— Пойдемте къ Оляшѣ,—проговорилъ онъ. — Она вѣрно готова и очень желаетъ васъ видѣть, поблагодарить васъ за вашу рѣдкую обязательность.
Они нашли Ольгу Ивановну, не въ залѣ, а въ гостиной передъ трюмо. Онастояла и оправляла платье. Изъ дверей угловой комнаты выглядывали фигуры гувернантки и наперестницы.