и не столько волновался ожиданіемъ, сколько усталъ и соскучился слушать, какъ отвѣчаютъ, заикаясь на каждомъ шагу, и смотрѣть какъ деканъ шагаетъ по залѣ, проваливаетъ и пьетъ воду.
— Господинъ Телепневъ! — прогудѣлъ своимъ торжественнымъ голосомъ историкъ.
Телепневъ встрепенулся и подошелъ къ столу. Онъ очень поспѣшно вынулъ одинъ изъ классическихъ билетовъ на картонной бумагѣ и проговорилъ вслухъ: „Номеръ двѣнадцатый.“
Деканъ наклонился надъ столомъ и прочелъ: „Сѣверная война. “
Сѣверную войну Телепневъ началъ отвѣчать не очень бойко, но сносно. Деканъ послушалъ его минутъ пять, подошелъ къ столу и оперся на него. '
— Довольно, господинъ Телепневъ! — провозгласилъ онъ: — Хорошо-съ! благодарю васъ; вижу, что вы посѣщали мои лекціи. Садитесь.
Телепневъ очень радъ былъ сѣсть; только никакъ ужь онъ не могъ понять, какимъ образе $іъ деканъ примѣтилъ его на своихъ лекціяхъ, которых'ь оп. ь совсѣмъ це посѣщалъ.
Господинъ Ѳедоровъ! — воскликнулъ дек. анъ вслѣдъ удаляющемуся Телепневу.
А на диванѣ сидѣло трое, и всѣ трое спали. Телепневъ долженъ былъ разбудить господину Ѳедорова, который съ просонокъ понесъ такую гиль, что деканъ сейчасъ же влѣпилъ ему единицу. Бѣлокуреиькій астраханецъ, стоявшій послѣд-димъ на букву хер. ъ, храпѣлъ въ это время такъ громко, что заглушалъ звукъ щаговъ декана.
Телепневъ вышелъ въ корридоръ, почти шатаясь. Вся эта гимнастика совсѣмъ его подавила; онъ стремился къ одному — лечь въ кровать и заснуть.
Цѣлый мѣсяцъ тянулись экзамены. Каждый день отъ десяти до трехъ актовая зала вмѣщала въ себѣ жужжащую публику; за то на улицахъ студенты видны были только днемъ по дорогѣ изъ университета или въ университетъ, да гдѣ нибудь въ закоулочкахъ перебѣгали они изъ квартиры въ квартиру съ тетрадками подъ мышкой. Посерьезнѣе работали одни медики, а на остальныхъ факультетахъ все выѣзжало на шармачка. Зубреніе было самое лихорадочное у тѣхъ, кто дѣйствительно боя^я экзамена. А въ остальной братіи царствовала. таже вѣра на авось, съ какою они, вѣроятно, начали жить и по окончаніи курса. Много было и такихъ, которые смотрѣли на экзаменъ, какъ на очень смѣшную исторію, гдѣ профессоровъ можно одурачить, какъ заблагоразсудится. Студентъ Храповъ, напримѣръ, отличавшійся въ сущности полнѣйшимъ невѣжествомъ, у профессоровъ, которые врядъ-ли видѣли его когда на лекціяхъ, былъ на счету прекраснаго студента, замѣчательнаго своими способностями и успѣхами въ наукахъ. А Храповъ, каждый разъ, какъ онъ разсказывалъ, видѣлъ всегда во снѣ тотъ билетъ, какой ему на другой день попадался на экзаменѣ Какъ это случалось, про то вѣдалъ онъ самъ да лакей Гришка; но ни на одномъ экзаменѣ въ теченіи трехъ лѣтъ, Храповъ, не провалился, а имѣлъ еще привычку разбавлять всегда свой отвѣтъ разными прибаутками. Не только такихъ воронъ, какъ кандидатъ Ноль проводилъ онъ какъ ему заблагоразсудится, но на двухъ переходныхъ экзаменахъ прельщалъ самого декана.
Не хуже былъ другой экземпляръ — камералистъ второго курса подъ заглавіемъ Пашка Протасовъ. Въ экзамены случился съ нимъ такой пасажъ. Собрались всѣ его однокурсники сдавать сельское хозяйство у того же кандидата Ноля. Часамъ къ одинадцати является Пашка въ видѣ нетрезвомъ, изъ какого-то весьма неблагообразнаго мѣста, гдѣ онъ пропировалъ два дня и двѣ ночи. Не только сельскаго хозяйства, но ни одного путнаго слова не могло быть въ пьяной его головѣ. Въ занимательныхъ у казенныхъ студентовъ окатили эту пьяную голову ведромъ воды, и такъ какъ отъ Пашки разило, то всунули ему въ ротъ фіалковый корень и онъ жевалъ его до того момента, когда вызванъ былъ по списку кандидатомъ Нолемъ. Достался ему билетъ объ удобреніи пудретами. Что онъ говорилъ неизвѣстно, извѣстно было только то, что агрономъ поставилъ ему четверку….
И немало насчитывалось подобныхъ экземпляровъ въ студентской братіи. И были они олицетворенныя доказательства того, что экзамены гуртомъ не болѣе, какъ эквилибристика.
У Телепнева остальные предметы всѣ прошли благополучно. Онъ могъ даже сказать про себя, что съ успѣхомъ сдалъ экзаменъ. Это обстоятельство хотя и успокоило его, какъ всякая удача; но внутренно убѣдило, что онъ все такой же школьникъ, что не было ничего серьезнаго, ни въ этомъ зубреньи, ни въ этихъ отмѣткахъ, что пероходилъ онъ во второй курсъ съ клочками лекцій, съ обрывками именъ и не больше….
Стояли уже послѣдніе дни теплаго мая. Городъ К. опять оживился. Сваливши съ себя обузу экзаменовъ, студенты начали расхаживать по улицамъ и по Черному пруду. Послышались хороводныя пѣсни по вечерамъ; стало пахнуть отъѣздомъ, по нѣскольку разъ въ день раздавались съ пристани свистки пароходовъ, бѣгущихъ внизъ и вверхъ по Волгѣ.
Телепневъ возвращался съ послѣдняго экзамена, Богословіи, который онъ, зная всего одинъ билетъ, блистательно сдалъ ученому архимандриту, ректору академіи. Не хотѣлось ему идти домой; день былъ чудесный, блестящій, такъ и манило вонъ изъ города. Но за городъ идти было далеко. Телепневъ спустился на Кузнечную площадь и забрелъ на Черный прудъ. Прудъ красовался въ свѣжей зелени; вода стояла чистая, безъ плѣсени; утки и гуси весело перекрикивались; гуляющихъ, кромѣ дѣтей, никого почти не было видно.
Проходя по большой дорожкѣ, Телепневу захотѣлось завернуть въ бесѣдку, гдѣ онъ когда-то, по пріѣздѣ своемъ, столкнулся съ компаніей вологодцевъ. Онъ вошелъ; на скамейкѣ сидѣла дама въ траурѣ, подъ вуалемъ, и чертила что-то такое зонтикомъ по песку. Телепневъ подался назадъ, дама встала. Сквозь вуаль онъ узналъ Ольгу Ивановну. Скрыться было неловко; да ему и не хотѣлось въ эту минуту. Онъ поклонился очень почтительно. Она сдѣлала тоже, и подняла вуаль.
— Здравствуйте! — проговорила она ласково, и движеніемъ руки какъ бы пригласила Телепнева войти въ бесѣдку.
Онъ вошелъ и даже сѣлъ на скамейку. Нѣкоторое волненіе чувствовалось въ немъ.
— Мы съ вами, — начала она, — видно не даромъ встрѣтились… Да и пора. Вы, вѣрно, на дняхъ ѣдете, послѣ экзамена; я тоже собралась въ деревню, и не па одинъ годъ,
Надолго? — спросилъ Телепневъ.
— Да, надолго Борисъ Николаичъ. Вы пожалуйста не подумайте, что я драпируюсь. Здѣсь мнѣ дѣлать нечего; имѣньемъ надо управлять кому-нибудь, съ дѣтьми возиться. И она слегка улыбнулась.
Телепневъ молчалъ.
— Я увѣрена, — продолжала Ольга Ивановна, своимъ ровнымъ голосомъ, — что мы не иначе простися съ вами, какъ друзьями.
— Разумѣется, — проговорилъ Телепневъ, и въ голосѣ его послышалось что-то въ родѣ насмѣшки.
— Ну, вотъ это не хорошо, — живо вымолвила она: — смѣяться не нужно…. Вы думаете, что я хочу дѣлать вамъ упреки!… Неужели я такъ глупа, въ вашихъ глазахъ?… Нѣтъ, Борисъ Николаичъ, я все хорошо понимаю…. Вы славный юноша; вы могли бы меня любить, еслибъ я была другая женщина, вы мнѣ дали прекрасный урокъ…. Я старуха, мнѣ нужно засѣсть въ деревнѣ, и выбросить всякую дурь изъ головы… Вотъ и все… Изъ-за этого намъ, право, не стоитъ разыгрывать мелодрамы….
Въ голосѣ Ольги Ивановны не слышно было никакого раздраженія; она говорила такъ покойно, такъ мягко, съ такимъ простымъ выраженіемъ въ лицѣ, что Телепневу дѣлалось все жутче и жутче.
— Если я и былъ правъ, Ольга Ивановна, — проговорилъ онъ;—то я все-таки сознаю, что не долженъ былъ….
— Ради Бога, — прервала она, — не оскорбляйте меня, не оправдывайтесь…. Вы не только были правы, но я вамъ вотъ что скажу на прощанье: вы всегда будете правы, вы во время явитесь, во время уйдете, вы сохраните себя всегда юнымъ и неиспорченнымъ. Ну разберите хорошенько: что вы потеряли, что вы потратили со мной? Вы не потратили даже молодости, потому что вашъ разрывъ со мнойесть лучшее доказательство этой молодости. Я вѣдь знаю, Борисъ Николаичъ, что у васъ на душѣ есть много, до чего вы меня никогда не допускали…. У васъ была, да можетъ быть есть еще любовь къ другой женщинѣ… и вы прекрасно сдѣлали, что не изливались со мной…. Вы унести съ собой свое добро… и я не могу васъ не уважать за это… Дайте же мнѣ вашу руку….
Она протянула свою и Телепневъ крѣпко нажалъ ее.
— Вѣдь вы меня совсѣмъ подавляете своей добротой, — выговоривъ онъ потупившись.
— Это еще не бѣда; я вотъ что даже скажу: презирайте меня, что хотите думайте обо мнѣ, а мнѣ ни мало не стыдно смотрѣть теперь на васъ, такъ-таки не стыдно… Вы для меня всегда будете: добрый, славный, умный Боря; да, такой славный, что онъ даже краснѣетъ отъ моихъ словъ въ эту минуту.
А Телепневъ дѣйствительно краснѣлъ все больше и больше. Она наклонилась къ нему, поцѣловала его въ лобъ и йотомъ сейчасъ же опустивши вуаль встала. Онъ тоже поднялся.
— Прощай же, Боря, — скоро проговорила она. — Пожалуйста не говори обо мнѣ дурного; я сама знаю, что никуда не гожусь.
— Прощай, Оля! Прости меня!… вырвалась у Телепнева. Онъ взялъ ее за обѣ руки, Ольга Ивановна вырвала ихъ и обняла его.
— Вотъ тебѣ послѣдній поцѣлуй…. Спасибо тебѣ, спасибо! Прощай! Я ѣду сегодня вечеромъ.
И она быстро вышла изъ бесѣдки. Телепневъ не провожалъ ее; а опустился опять на скамейку.
На палубѣ парохода: „Рафаилъ* толпилось не мало пассажировъ. Публика была самая разношерстная: студенты, купцы, а всего больше татаръ, перебирающихся къ Макарію. Узкая носовая палуба была заставлена разными пассажирскими вещами; изъ трюма, разило масломъ, а изъ пароходной кухни шелъ запахъ жаренаго. Солнце парило и обливало рѣку яркимъ блескомъ. Взобравшись на мостикъ между кожухами, Телепневъ стоялъ и оглядывалъ пристань и синюю даль внизъ по рѣкѣ. Ему хорошо дышалось на водѣ и онъ, спокойно облокотись о тонкія желѣзныя пёрйльца, представлялъ собою въ эту минуту довольную фигуру студента, ѣдущаго на вакацію.
Горшковъ съ Абласовымъ смотрѣли внизу, какъ машинистъ пускаетъ машину. Зашумѣли колеса, заходилъ машинный стержень взадъ и впередъ; пароходъ побѣжалъ вверхъ, таща за собою плоскодонную, пассажирную баржу, имѣющую видъ китайской джонки. Пароходъ былъ малосильный и шелъ тихо. Пассажиры начали устраиваться и въ каютахъ, и на палубѣ. Любители засѣли въ картишки; какая-то худощавая иностранка забилась въ уголъ съ книгой, а рыжій Офицеръ въ папахѣ уже сиЛьйо бушевалъ за буфетомъ.