Оказавшись в тесном помещении, которое едва могло разместить двух взрослых людей и освещалось только через дверной проем, пожилая женщина снова заплакала.
– Что же мне с вами делать-то со всеми? Чем я вас кормить буду? – жалобно стонала она, качая одной рукой маленькую Тамару, громко плачущую у нее на руках, а второй – вытирала слезы, растекавшиеся по ее опухшему от влаги лицу.
– Мама, – произнесла в плаче Валя, позвав мать, как обычно это делают маленькие дети, оказавшись в тяжелой для себя ситуации.
Витя и взрослые машинально посмотрели на нее. Мальчик не выдержал и в очередной раз залился слезами от горя, полностью закрыв руками лицо.
– Мама, да мы тут поместимся. Ты на сундук ляжешь, я на полу постелю. Мы тут с Витей будем, – попытался успокоить старушку сын, стараясь отвлечь ее от горестных дум, переключить на заботы о внуках.
Говорил он не своим голосом, так как едва сам мог сдерживать слезы, вырывавшиеся из него.
Илье немало досталось за прошедшие дни. Бородач ежедневно гонял его, хромоногого, на земляные работы, где ему наравне с остальными, физически здоровыми, людьми приходилось разбирать завалы, что-то копать или просто убирать снег, освобождая от него дороги для проезда машин и бронетехники фашистов. Уже, как правило, затемно он возвращался домой. Медленно и устало пережевывал пару вареных картофелин или съедал миску похлебки. Потом валился на кровать, подкошенный смертельной усталостью. Едва начинало светать, как он снова ковылял на работу, проклиная бородача и его хозяев, сломавших привычную мирную жизнь во всем городе и в целой стране.
– Витенька, возьми Тамару на руки, пока я ей картошку в марлю заверну, – произнесла пожилая женщина, передавая громко плачущего ребенка внуку, когда тот переступил порог комнаты, войдя в нее с охапкой дров.
Она взяла чайник и плеснула горячей воды на предварительно разжеванную картофелину. Потом аккуратно и быстро завернула полученную массу в марлю и просмотрела на Витю.
– Давай ее назад, попробую покормить, – сказала она, протягивая руки, чтобы принять назад малышку.
Мальчик осторожно передал сестренку старушке, которая стала подавать содержимое марли в рот плачущему ребенку. Та принялась жадно сосать размоченную слюной и водой картофелину, но через несколько секунд выплюнула ее и снова залилась плачем, теперь уже более громким.
– Да где же я тебе молока возьму? – громко закричала бабушка, соскочив с лавки и начав ходить по комнате, раскачивая в руках орущую Тамару. – Пойти, что ли, по соседям. Но кто поможет? Почти у всех детки малые. Никто не даст молочка. Да и нет ни у кого.
– А когда мама придет? – неожиданно своим тоненьким детским голоском спросила Валя, незаметно возившаяся с куклами возле входа в чулан.
Витя вздрогнул от ее слов. Он бросил взгляд на бабушку в поиске защиты, чтобы не сказать сестренке правду. Старушка молча посмотрела на него и ничего не ответила, продолжая качать на руках кричащую от голода Тамару. Оставшись без поддержки, мальчик медленно повернулся к окну и взглянул на низкий холмик земли, являвшийся могилой их с Валей и маленькой Тамары мамы. Несколько секунд он держался, но потом тихо заплакал, не в силах сдержать напряжение от навалившегося на их семью горя. Он плакал так, чтобы этого никто не видел. Старался спрятать свои эмоции от сестренки, чтобы та ничего не знала и продолжала верить в простой отъезд матери куда-то по делам. Старался не показывать слез бабушке, для которой он оставался единственной опорой в отсутствии Ильи, снова угнанного рано утром на принудительные работы.
Через некоторое время Тамара уснула, устав от собственного плача. Отсутствие детского крика в доме немного успокоило всех, от чего измотанные сестренкой Валя и Витя быстро легли на поваленные на пол чулана старые одеяла, чтобы заснуть. Старушка, тяжело вздыхая и медленно переставляя уставшие ноги, нагнувшись и держась рукой за грудь, морщась от душевной боли, стала вытягивать из-под печи маленький мешочек с крупой, чтобы сварить для детей кашу и покормить их до прихода остановившихся на постой в ее доме немецких солдат. Когда простая, на воде с небольшим количеством соли каша была сварена, пожилая женщина разбудила старших внуков и, быстро усадив их за стол, сказала:
– Ешьте быстрее, пока германцы не вернулись!
Валя с Витей стали проглатывать кашу, почти не жуя. Вскоре проснулась маленькая Тамара, которую разбудил пустой детский желудок, отсутствие материнского голоса и тепла ее рук. Она истошно закричала. Измученная заботами о внуках бабушка стала поить ее заранее приготовленной теплой водой, слитой из чугунка, в котором варилась крупа. Этим она старалась хоть как-то накормить голодного ребенка.
– Витя, возьми ступку, – сказала она старшему внуку, – я там каши натолкла, налей туда чуть-чуть водички из чайника.
Только что расправившись с маленькой порцией каши, мальчик добросовестно выполнил указание бабушки, прекрасно понимая, что этим можно хоть как-то успокоить голодную, а оттого громко плачущую сестренку. Едва приняв скудную пищу, Тамара ненадолго успокоилась, но вскоре снова начала громко плакать, не давая покоя никому в доме.
– Да когда же Илюша вернется? – взмолилась пожилая женщина, взволнованная еще и отсутствием рано угнанного на работу сына. – Может, он хоть немного ее успокоит.
Витя, чтобы хоть как-то помочь бабушке, взял Тамару на руки и стал показывать ей игрушки, сопровождая звуками, какие издают животные, как это обычно делали Илья или мама, забавляя детей разными сценками. На какое-то время это действовало на ребенка, но совсем скоро она опять начинала громко рыдать, раздражая своим криком всех домашних. Мальчик не выпускал сестренку из рук, качал ее на руках, как это делали взрослые, разговаривал с ней. В какое-то мгновение у него неожиданно вырвалось типичное детское выражение:
– Скоро мама придет.
Услышав это, Тамара сразу замолчала. Витя вздрогнул от собственных слов. Его глаза машинально посмотрели в окно, взгляд коснулся покрытого свежим снегом низенького земляного холмика, скрывавшего тело умершей матери. Его затрясло. Не в силах сдержаться, мальчик заплакал, опустив голову на грудь. Крупные слезы с его лица стали стекать на одежду сестренки, которая с удивлением смотрела на брата раскрасневшимися от постоянного плача глазами. Увидев это, старушка быстро взяла внучку себе на руки и, еле сдерживаясь, застонала:
– Да что же мне с вами делать-то? За что же мне такое наказание?
Неожиданно дверь в горницу распахнулась, и на пороге появился рыжий немец в запорошенной снегом шинели, за ним вошел второй, пониже ростом, а потом бородач. Солдаты по-хозяйски располагались в комнате, ставя в угол карабины и снимая амуницию. Торговец, пропуская вперед себя входящих следом за ним остальных постояльцев дома, прячась за их спинами, громко и быстро заговорил со старушкой:
– Ты, ведьма, заткни своего отпрыска. Мне господа немецкие солдаты жаловались, что твоя внучка им спать не дает, а им отдыхать надо. Им завтра на службу идти.
Не успел он закончить, как пожилая женщина, окончательно раздраженная постоянным криком маленького ребенка и всем происходящим вокруг, заорала на него не своим голосом:
– Смотри, душегуб, из-за тебя она орет не переставая! – она сделала несколько шагов к торговцу, который с испуганным видом тут же выскочил из комнаты.
Один из солдат перехватил возмутившуюся пожилую женщину и толкнул ее в сторону чулана, сопровождая свои действия ругательствами на немецком языке. Вслед за бабушкой туда он затолкнул Витю и закрыл за ними дверь. Оказавшись запертыми в темном маленьком помещении, все четверо заревели, прижавшись друг другу. А Валя своим плачем усугубила общее состояние, тоненько простонав по-детски:
– Мама!
– Наконец-то! – простонала усталым голосом старушка, увидев вернувшегося необычно рано с принудительных работ сына.
– Меня офицер отпустил, – ответил ей Илья. От смертельной усталости он, едва войдя в горницу, опустился на лавку.
Он, еще не разувшись и не раздевшись, посмотрел воспаленными от недосыпа глазами на измученную мать, прижимавшую к себе орущего грудного ребенка.
– Так и не спит? – спросил он, кивнув на Тамару.
– А как ей заснуть? Матери-то нет, грудного молока нет! – ответила сыну пожилая женщина. – А что я ей могу сделать? Картошки пожевать, да через марлю дать пососать. Это же не еда.
Голос ее срывался. Она шатаясь ходила по комнате, полуоткрытыми уставшими глазами глядя в пустоту, и все еще теребила руками завернутого в одеяло ребенка, которого не выпускала из рук.
– Давай я ее покачаю, – предложил Илья, протягивая руки.
– Не надо, сам на ногах еле стоишь, – ответила она ему и положила Тамару в люльку, подвешенную к потолку за крюк.
– Мне больше на работу ходить не надо, – сказал молодой человек, пытаясь хоть как-то обрадовать измученную мать, – я не успеваю ничего. Офицер прогнал меня. Сказал, чтобы я больше не появлялся. И бородатому так объяснил.
Старушка закивала в ответ, опустившись на лавку возле печи и прислонив к ней спину. Она равнодушным взглядом уставилась в окно, глядя куда-то вдаль. Илья, шатаясь из-за хромоты, проковылял к люльке и стал качать ее, негромко вытягивая колыбельную песенку, какую обычно пела Настя своим детям, когда была жива. Валя и Витя сидели за столом, молча переставляя простенькие игрушки в виде деревянных животных и тряпичных кукол, пытаясь самим развлечь себя под надоевший и раздражающий плач голодной сестренки.
За окнами промелькнули несколько теней, и в горницу с шумом ввалились немецкие солдаты, являвшиеся постояльцами в этом доме. Помещение сразу наполнилось чужеземным запахом затхлости, противовоспалительного химиката, смесью алкогольных паров и простенького одеколона. Рыжий гитлеровец, дыша спиртным, схватил пальцами за шиворот пожилую женщину, попытался приподнять ее с лавки, но не смог этого сделать. Тогда он толкнул ее в плечо, что-то громко рявкнул на немецком языке и указал пальцем на дверь в чулан, приказывая ей удалиться. Потом он раздраженно посмотрел на подвешенную к потолку люльку, и заорал хриплым голосом, размахивая руками, и снова направил свой палец в сторону чулана. Постоянные обитатели дома молча встали со своих мест. Старушка бережно прижала к себе плачущую Тамару и, поддерживаемая Ильей, медленно зашагала в темноту маленького и тесного помещения.