я.
Витя быстро сообразил, что сказанное его дядей про освобождение находившегося примерно в сорока километрах поселка Чернь вполне могло повлиять на начало строительства немцами оборонительной линии по окраине города. Он почувствовал тепло в груди от собственной мысли о победе Красной армии где-то совсем недалеко. Глаза мальчика начали сиять, но лишь до того момента, когда он снова увидел слезы соседки.
Женщины, старики и дети стояли на краю дороги, укутанные в теплую одежду, едва спасавшую от пронзительного зимнего мороза. За спиной каждого висел наспех собранный дорожный мешок с теми вещами, которые удалось схватить, когда один из немецких прислужников зашел к ним в дом и сказал о том, что надо всего за полчаса подготовиться и покинуть жилища, потому что так распорядились оккупационные власти.
Предыдущим вечером квартировавшие в доме немецкие солдаты забрали свои вещи и ушли, оставив напоследок жуткий, ничем не выветриваемый запах своего присутствия и горы мусора, состоявшего в основном из пустых консервных банок и окурков.
Пожилой хозяйке дома до конца не верилось, что их действительно выселят. А если это и случится, то ненадолго, и она скоро вернется. Но увиденное утром, когда полностью рассвело, потрясло ее до глубины души. Еще не покинув родные стены, она стала свидетелем начала слома собственного бревенчатого сарая в подворье. Замерзшие и измученные пленные красноармейцы, тихо матерясь в адрес гитлеровцев, проковыляли мимо ее дома и направились в сторону огорода, осматривая дворовые постройки.
– Иди, мать! Спасай себя и своих, – сказал ей старший по виду солдат, возглавлявший маленькую бригаду пленных.
Сгорбленный, со следами избиений на давно небритом лице, одетый в разодранную телогрейку с чужого плеча, пропахший нечистотами антисанитарных условий содержания в лагере, он кивнул в сторону окна, за которым увидел Илью и Витю:
– Нам твой дом разобрать придется на строительство блиндажей. Иди с Богом, мать!
Пожилая женщина машинально приложила трясущиеся от волнения ладони к лицу, все еще не веря в происходящее. А мимо нее проследовали еще несколько пленных, равнодушных к своей судьбе, отчаявшихся, а потому почти безмолвно подчинявшихся воле надзирателей. Загремели молотки и топоры. На снег полетела с крыши сарая солома. Упала снятая с петель дверь. Легли рядом с ней выброшенные красноармейцами предметы домашнего хозяйства.
– Да как же это? – сама себе сказала пожилая хозяйка, все еще не веря в происходящее.
Она кинулась было к дороге, где ей навстречу уже двигалась подгоняемая немецкими солдатами вторая группа военнопленных с инструментами в руках.
– Посторонись, мамаша! – грубо пробормотал один из них.
– Уходите отсюда быстрее, – прошептал ей второй, – а то фрицы злые как собаки. Чуть что, стрелять начнут.
Прижав сжатые в кулаки руки к лицу, по которому уже стекали и сразу же замерзали на сильном морозе слезы, старушка стала нервно вертеть головой по сторонам, как будто искала защиты. Она часто моргала заплаканными глазами, тихо охала и причитала, словно надеясь быть услышанной:
– Господи, да как же это?
Пожилая женщина, поймав взгляд проходившего мимо немецкого солдата, протянула к нему руки, умоляя восстановить справедливость. Солдат что-то негромко, но резко и коротко ответил ей на немецком языке, отмахнулся и, вжимая голову в плечи от сильного холода, двинулся дальше, следуя за группой конвоируемых им пленных. Женщина проводила его взглядом, как будто все еще надеялась на помощь. Гитлеровец же удалялся, моментально забыв о ней, и уже начинал гортанно орать на кого-то из красноармейцев.
Старушку отвлек и заставил сразу повернуться в другую сторону душераздирающий крик соседки Нюры, которая, стоя на крыльце собственного дома, отчаянно пыталась оказывать сопротивление одному из фашистских прислужников, выносившему на улицу что-то из принадлежащего ей имущества.
– Тебе это все равно не нужно! – кричал он ей в лицо. – С собой не потащишь. Лучше детей одевай и скорее уматывай отсюда.
– Не отдам! – кричала Нюра, упираясь в обидчика руками.
– Да пошла ты! – протянул он, с презрением посмотрев на женщину, и пнул ее в живот, отчего та отлетела и упала в сугроб.
– Нюра, Нюрка! – запричитала пожилая хозяйка. – Да как же это?
Она кинулась к ней и стала помогать подняться плачущей навзрыд соседке. Та кричала, посылая проклятья в адрес обидчика. За спиной Нюры уже появился ее сын, выскочивший из дому с полушубком в руках, чтобы накинуть его на плечи матери. Едва ей удалось встать, как со стороны следующего дома послышался надрывный вой его хозяйки, выбежавшей на улицу с ребенком на руках. На крыльце появилась ее престарелая мать, также плакавшая и причитавшая. Они обе упали в ноги двум немецким солдатам, распоряжавшимся работой нескольких пленных красноармейцев, которые уже начинали выносить к дороге доски и бревна от разбираемого ими сарая на соседском участке. Женщины хватали солдат за полы шинелей и просили не трогать их дом и не выселять их с детьми на мороз. Те были непреклонны и лишь ругались и отталкивали от себя просительниц. Через минуту один из них не выдержал и, скинув из-за спины карабин, передернул затвор, дослав патрон в патронник. Немец нервно закричал на женщин, но не выстрелил, а ударил ту, что постарше, прикладом в лицо. Сразу после этого разъяренный солдат быстро вышел на дорогу так, чтобы его было видно всем его сослуживцам, и стал кричать своим, видимо, давая понять им о необходимости ускорить выселение жителей из домов. Сразу после этого стоявшие по сторонам от него гитлеровцы нехотя зашевелились, пиная женщин и стариков, толкая их прикладами, хватая за края одежды и оттаскивая к дороге. Старший по званию дунул в свисток, от чего все его подчиненные ускорили свои действия, подгоняя по дороге местных жителей в сторону единственного уцелевшего в городе моста через протекавшую под горой и закованную льдом реку. Женщины взвыли, отовсюду послышался детский плач, заворчали старики.
Один из солдат вытащил из небольшого скопления уже гонимых от своих домов людей сгорбленную немощную старушку, которую поддерживали под руки и медленно вели две женщины, видимо дочь и внучка. Он отбросил ее в сугроб на обочину, а кинувшихся в защиту родственниц оттолкнул прикладом назад, в людской поток. Те закричали, завыли, стали хватать немца за полы шинели, умоляя его не трогать пожилую женщину. Но солдат был непреклонен. На помощь ему кинулись еще двое фашистов, начав быстро работать ногами и прикладами, щедро одаривая ударами женщин и подвернувшихся им под руки людей. Толпа зашумела еще громче, на что немцы ответили несколькими выстрелами в воздух, громкой руганью и с удвоенной энергией стали раздавать тычки стволами и прикладами карабинов. Поваленную на снег немощную старушку один из солдат с размаху, отработанным движением проткнул штыком, после чего медленно повернулся в сторону проходящей толпы, как бы демонстрируя, что будет с непокорными, слабыми и больными. Люди плакали и ворчали, обходя истекающую кровью старуху.
Открыв рот, Витя стоял возле своего еще целого дома и наблюдал за происходящим. Его дернул на себя дядя Илья, с этой минуты не на шутку начавший опасаться за свою жизнь, так как сам был инвалидом с рождения и не мог скрыть свою приметную хромающую и раскачивающуюся походку, а поэтому мог вполне быть убитым для устрашения других. Взвалив на себя тяжелый заплечный мешок и опираясь на палку-посох, он крепко взял племянника за руки и потащил за собой. Мать же его замерла на месте, жалостливым взглядом наблюдая за тем, как пленные красноармейцы сбрасывали на снег только что снятую с петель входную дверь ее дома.
– Мама, пошли, – одернул ее Илья, – они уже сарай сломали, сейчас дом будут разбирать.
– Да как же это? – тихо пролепетала она, сгорбленно стоя на дороге и наблюдая за работой невольников.
– Пошли быстрее, – он выпустил руку Вити и схватил за плечо мать, стараясь сдвинуть ее с места, опасаясь, что ее постигнет участь убитой ударом штыка старухи.
В последнее мгновение Витя повернулся в сторону огорода и посмотрел на заснеженный могильный холм, укрывавший погребенных под ним мать и сестренок. Взглядом ребенок мысленно прощался с ними, молча ловя последние мгновения созерцания места, где покоились самые дорогие ему люди.
Кто-то из толпы слегка толкнул мальчика в плечо, приведя его тем самым в чувства:
– Догоняй своих, малый, а то потеряешь их.
Витя вздрогнул и тут же побежал за удаляющимися в колонне гонимых людей дядей и бабушкой, прекрасно понимая, что в происходящем кошмаре ему никак нельзя оставаться одному. А еще нельзя оставлять одних своих близких, для которых он был тем единственным существом, что еще заставляло их бороться за существование. Сгорбленная старушка с небольшим вещмешком за спиной, какой был почти у каждого беженца, медленно переставляла ноги, подавленная тем, что потеряла не только невестку и двух маленьких внучек, но и единственный дом, в котором прожила четыре десятка лет. Оставшаяся без какого-либо имущества, без поддержки и опоры, с сыном инвалидом и восьмилетним внуком, она просто шла в колонне людей, покорившись судьбе, которой не могла воспротивиться, тихо плакала, борясь слезами со своим горем, как это делали абсолютно все женщины из тысяч гонимых из своих домов хозяек, взявших с собой только то, что могли унести на себе.
Через несколько минут они достигли моста через Зушу, миновав который, Витя обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на родительский дом. Он всегда это делал, когда пересекал реку вместе с отцом, отправляясь на рыбалку или за грибами. Ему еще никогда не удавалось увидеть родные стены из-за стоящих на высоком берегу деревьев, которые закрывали их своими пышными кронами. Но сейчас, лишенные зелени, они выдавали очертания построек вдоль улицы, расположенной параллельно руслу реки. Мальчик уловил взглядом очертания того места, что служило ориентиром, за которым был его дом, и с ужасом для себя увидел отсутствие крыши на родных ему стенах, поняв то, что нет больше места, где проживала их некогда большая семья. Окончательно завершилась прежняя, когда-то счастливая и беззаботная жизнь маленького ребенка возле любящих его матери и отца, сестренок, строгой бабушки и хромого дяди Ильи. И он никогда уже не увидит самых родных ему людей, могилы которых оставались там, откуда его и других жителей Мценска выгоняют те, кто уничтожил то маленькое счастье, в котором когда-то купался Витя. Он посмотрел левее и увидел продолжение бесконечного потока людей, спускавшихся к мосту и подгоняемых солдатами в серых шинелях и с оружием в руках. Толпа выла, уходя в неизвестном направлении и не по собственной воле. Периодически хлопали выстрелы, которыми немцы запугивали и поддерживали дисциплину в потоке беженцев, задавая ему быстрый темп движения.