– Ну, чего ты? – Толик, сидя на корточках возле Вити, подталкивал и торопил его.
Тот сжимал в худенькой руке кусок грязной материи, в которую были завернуты три маленькие вареные картофелины, пара луковиц и несколько крошечных кусочков черствого, начинавшего плесневеть хлеба. Этот поистине деликатес, по местным меркам, ребенок бережно принес в кармане своей курточки, аккуратно придерживая его, чтобы не выронить. Он прошел в направлении концентрационного лагеря, сосредоточенно оглядываясь по сторонам, словно опасаясь слежки или преследования полицаями, что иногда патрулировали улицы и отгоняли сердобольных деревенских женщин от близлежащей к месту содержания узников территории. Но на трех мальчиков они не обратили никакого внимания. Никто из полицаев не заметил, как быстро и проворно промелькнули у них под носом ребята.
– Боишься? – тихо спросил Толик, с волнением глядя прямо в глаза товарищу.
В знак отрицания Витя помотал головой и посмотрел на сжимаемый в руке сверток с картофелинами, луком и хлебом.
– Ничего, мы с тобой. Если что, поможем. Ты же маленький, а они по детям стрелять не должны, – сказал второй мальчик в знак поддержки товарища.
Витя с удивлением взглянул на него, пытаясь понять, чем могут помочь ему друзья в данный момент, но не подал вида, ценя дружбу и заботу о себе в трудную минуту. От слов товарищей ему легче не стало, а груз ответственности начал давить еще сильнее, не оставляя шанса повернуть назад. Он взглянул сквозь кустарник, за которым простиралась почти полностью открытая поляна, миновав которую он смог бы подобраться к ограде лагеря. За ней были видны одетые в грязные лохмотья пленные солдаты Красной армии. Он медленно встал и, не глядя на друзей, шагнул из кустов на поляну. Не советуясь с ними, мальчик твердо решил для себя быстро преодолеть хорошо просматриваемый участок, перекинуть через ограду сверток и бегом вернуться назад. Внезапность и быстроту он считал своим преимуществом. А ответственность за маленькое, но очень нужное мероприятие он брал только на себя, не желая подставлять своих друзей.
«У них мамы есть, а у меня нет! Плакать по мне некому!» – сказал сам себе Витя, настраиваясь и бодрясь.
Он быстро зашагал по поляне, направляясь прямо к ограде концентрационного лагеря. Взгляд его был направлен чуть в сторону, где виднелась открытая по бокам будка солдата-охранника. В такой же будке, расположенной с другой стороны, в этот момент никого не было. Впереди оставалось не более тридцати метров открытого пространства. Сердце бешено колотилось в груди мальчика. Голова его от волнения вжалась в плечи. Он ускорил движение, перешел на бег и с размаху швырнул сверток с продуктами через ограду, когда до нее оставалась лишь пара шагов. Маленькая посылка перелетела через верхнюю нить колючей проволоки и упала прямо на землю, где по всей территории лагеря была тщательно изъята из грунта и съедена пленниками едва проросшая весенняя молодая трава.
Красноармейцы заметили Витю только тогда, когда он уже разбегался и делал замах своей худенькой рукой, отправляя свой скромный подарок обреченным на ужасное заточение людям. Несколько человек бросились навстречу ему, но, видимо, не только для того, чтобы быстро заполучить содержимое посылки, но и просто поблагодарить маленького и очень смелого человечка за заботу о них и невероятную отвагу.
– Спасибо, парень! – хрипло выкрикнул один из них, коснувшись рукой ограды из колючей проволоки. – Спасибо тебе!
Витя после броска свертка сразу же повернул назад. Он рассчитывал на быстрый скрытый от охраны отход. Тогда можно будет еще не раз приходить к лагерю и доставлять посылки с продуктами пленным красноармейцам.
Мальчик споткнулся, зацепившись носком ботинка о маленькую кочку, упал и перекувыркнулся, распластавшись на земле головой в направлении лагеря. Он поднял лицо, пытаясь сориентироваться, потом встать и бежать дальше. Именно в этот момент до него донеслись слова благодарности пленного солдата. Витя, услышав их, поднял глаза и увидел лицо человека, приблизившегося к ограде и хватавшегося за нее руками. Он быстро поднялся, но не смог двинуться с места, прикованный взглядом к красноармейцу. Изъеденное струпьями, несколько месяцев не бритое лицо, впалые, в темных морщинах глаза, засаленные, слипшиеся волосы, грязная до черноты форма и разодранная в клочья телогрейка, утратившая свой первоначальный цвет. Солдат впился глазами в мальчика. Худыми до костей пальцами рук, покрытыми коростой от грязи, он вцепился в нити колючей проволоки и не моргая смотрел на Витю, одновременно благодаря его за поступок, восхищаясь им и в то же время как будто прощаясь.
– Спасибо тебе, – уже неслышно было его слов, но которые легко угадывались по шевелящимся губам пленного.
Мальчик застыл на месте, не в силах отвести взгляда от красноармейца. Немало повидавший за последние месяцы, увидевший смерть людей, ужасы оккупации, голод, издевательства фашистских прислужников, он столкнулся с новым для себя явлением. С тем, с чем еще не сводила его судьба. Перед ним был тот, на чьем месте мог оказаться и отец Вити, и любой из отцов его друзей, кто еще в первые месяцы войны ушел на фронт. И даже те пленные красноармейцы, которых ему довелось видеть несколько месяцев назад, не выглядели столь страшно, как этот. Пленный солдат, стоявший перед мальчиком, смотрелся жутко. Тело его трясло от холода и голода, вывалившиеся из орбит глаза страшным взглядом сверлили Витю. Губы шевелились, что-то пытаясь спросить у него, но звук едва доходил до мальчика. Наконец он услышал:
– Как зовут тебя?
Из-за спины солдата стали появляться фигуры других узников концентрационного лагеря, выглядевших не менее удручающе, чем их товарищ. Они впивались глазами в ребенка, олицетворявшего в данный момент для них нечто значимое, некий образ той жизни, что еще теплилась в тех, кто существовал за пределами колючей проволоки, кто боролся за жизнь посреди смертельного зла в окружении вражеских сил. Во взглядах пленников вспыхивали искры надежды на их далеко не бесцельное пребывание в лагере, на надежду на жизнь, на спасение.
– Беги, малец! – вдруг вскрикнул кто-то из заключенных.
После этих слов все узники одновременно повернулись в сторону, явно увидев что-то или кого-то представлявшего опасность для их гостя. Витя услышал немецкую речь, по интонации соответствовавшую ругательству. Он наткнулся взглядом на охранника, пристально смотревшего на него и уже сбрасывавшего с плеча карабин. Глаза мальчика вспыхнули от страха.
– Беги, не стой! – снова крикнул кто-то из пленных, когда немецкий солдат положил руку на затвор и клацнул им, не то запугивая ребенка, не то уже собираясь открывать по нему огонь.
– Сволочь! – громко заорал хриплый простуженный голос из толпы узников концлагеря, которых становилось все больше в этот момент возле ограды.
Они спешно, хромая и спотыкаясь, подтягивались к месту общего стихийного сбора, где их товарищи криками подгоняли Витю и отвлекали внимание стражника, посылая в его адрес проклятия. Мальчик рванул с места что было сил, имевшихся в его ослабленном голодом организме. Он бежал, не разбирая пути, не видя кустов, за которыми его должны были ждать товарищи. Он перестал слышать голоса узников, начавших митинговать в его поддержку и готовых отдать собственные жизни за жизнь одного маленького человечка, продемонстрировавшего им настоящую грань смелости и отваги. Витя бежал, цепляя краями брюк и куртки ветки кустарника и молодых побегов. До заветного укрытия оставалось всего ничего, когда позади резко хлопнул выстрел. Не чувствуя собственного тела, он ввалился в уже густо покрытые зеленью кусты, проскочил сквозь них и стал метаться в поисках своих друзей, которых не находил.
На некоторое мгновение он пришел в себя и повернулся в сторону лагеря, откуда все еще доносились крики и брань. Вдоль ограды бежали несколько вооруженных солдат. А узники стремительно удалялись вглубь территории лагеря, видимо уже убедившись, что навестивший их ребенок смог уйти на безопасное расстояние. Витя растерянно метался по кустам, пытаясь найти своих товарищей. Но ни того, ни другого нигде не было. Он прекрасно помнил то место, где оставил их. Там все еще виднелась вытоптанная ребятами трава. Поняв, что те покинули укрытие, испугавшись появления в поле зрения солдата-охранника, мальчик немедленно побежал по пути возможного отхода своих друзей, надеясь настичь их где-то по дороге.
– Попался! – взревел из кустов чей-то голос, и ворот Витиной куртки схватила и резко дернула на себя чья-то сильная рука.
Ребенок повернулся, повиснув в цепком захвате, и понял, что очутился в руках местного старосты, напоминавшего своим видом и прежде всего поведением того самого бородача, что был фашистским прислужником в Мценске. Того самого бывшего торговца, что был повинен в смерти Витиной матери.
– Как я вас всех мценских ненавижу! – прорычал староста, сжимая в руках за грудки худенькое тельце мальчика.
Он впился злобным, хищническим взором в ребенка, показывая только одно желание – растерзать! Ноздри старосты вздувались, глаза наливались кровью, лицо багровело, щетина бороды и усов топорщилась. Он, казалось, хотел уничтожить взглядом попавшегося в его звериные лапы мальчика. Витя повис в его руках, обмяк и превратился в полуживого ягненка, приготовившегося принять свою участь. Горячее дыхание старосты обдавало его лицо зловонным запахом самогона и чеснока. Бешеные глаза парализовали волю ребенка. Но это длилось лишь мгновение. Пойманный маленький зверек в доли секунды превратился в отчаянного бойца, не собиравшегося покорно встречать свою погибель. Перед взглядом мальчика промелькнуло ненавистное ему лицо бородача, погубившего его близких, которому он желал лишь мученической смерти. Витя начал бешено брыкаться, стараясь как можно сильнее ударить старосту. Взрослый и сильный мужчина от неожиданности отшатнулся назад, замешкался, растерялся. Он ослабил хватку, чем непременно воспользовался мальчик и вырвался из его рук, но не побежал, а лишь мгновенно сгруппировался для отчаянного броска на обидчика, собираясь вести схватку до смерти.