Едва оказавшись вне захвата старосты и уже изготовившись для решительной атаки, Витя вдруг опешил, увидев, как на его соперника сзади навалилась его собственная жена. Женщина одной рукой схватила мужа за ворот куртки, дернула на себя, лишив его равновесия, а другой рукой, в которой держала большого размера половую тряпку, стала бить его, приговаривая и крича:
– Холуй немецкий! Ребенок-то чем тебе помешал? Нашел с кем воевать, окаянный!
Она неистово била мужа сжимаемой в руке тряпкой, продолжая кричать на него отборной бранью, слова которой чередовались с ненавистью к его прислужничеству фашистам.
– Иди, малый, иди с Богом! Не тронет он тебя больше! – женщина смотрела на Витю и говорила, через слово сдувая спадавшие на лицо растрепанные волосы.
Староста полулежал у нее в ногах, обезумевшими глазами глядя на жену и никак не решаясь подняться, сраженный последствиями алкогольного угара и унизительным избиением выступившей в защиту ребенка женщины.
…– Скорее бы грибы пошли. Хоть грибами наесться, – Витя мечтательно смотрел в чистое летнее небо, сложив руки под головой и вытянув тело на мягкой луговой траве.
– Что толку, – ответил ему лежавший рядом мальчик Митя, недавно подружившийся с ним. – Нам взрослые все равно запрещают в лес ходить.
– Ну мы же ходим, – спокойным и невозмутимым тоном проговорил Витя, продолжая разглядывать медленно проплывающие в небе редкие облака и перебирая губами длинную тонкую травинку.
– Ага! То на мертвеца набредем, что с прошлого года лежит там убитый, то еще чего увидим. – Толик повернулся к друзьям, приняв в разговоре сторону Мити.
– Да и страшно там стало, – продолжал отстаивать свою позицию мальчик. – До войны так не было, а сейчас и подходить к лесу неохота. Да и староста лютует, говорит, что если кого в лесу встретит, то не пощадит.
– Ну и не ходите, раз вы старосты боитесь! А я его нисколько не боюсь! – начал злиться на товарищей Витя, но едва он это произнес, как уловил в воздухе странный нарастающий звук, похожий на затянувшийся гул, доносившийся откуда-то с высоты.
Он вскочил, что за ним проделали и ребята, и стал всматриваться сначала вдаль, вдоль линии горизонта, потом выше, на край голубого неба, скользя глазами по кромкам растущих неподалеку деревьев. Гул приближался, от чего все три мальчика неспокойно и дергано вертели головами, пытаясь рассмотреть источник звука.
– Точно вам говорю, что это самолет! – почти кричал Митя.
– И не один, – спокойно прокомментировал его слова Витя, который уже перестал суетиться и безошибочно, по его мнению, определил сторону появления летающих машин.
Ребята негласно повиновались ему, посмотрев туда же. Они замерли, под стать своему самому смелому и боевому товарищу, уже не раз подтверждавшему не только словами, но и делом свою безграничную отвагу.
В мальчишеской среде Витя прослыл настоящим храбрецом, не жалевшим себя в самые трудные периоды жизни. Он смело приходил в дома сердобольных местных жительниц и просил у них что-нибудь из еды для томившихся за колючей проволокой концентрационного лагеря военнопленных. Ему редко кто отказывал, отдавая в основном то, что уже мало могло походить на съестное, часто думая, что мальчик снесет это домой своей бабушке. Но Витя упорно выполнял как будто кем-то поставленную перед ним боевую задачу по организации помощи узникам. Он ни разу не взял себе то, что нес пленным, и, порою шатаясь от голода и потери сил, пробирался к ограде лагеря и перебрасывал через нее свою скромную посылку. Его замечали охранники, из которых находились те, кто просто кричал, отгоняя непрошеного гостя, но были и такие, кто рьяно выполнял свою работу, бежал за мальчиком и клацал затвором карабина, намекая на возможную стрельбу в случае его повторного появления. Но это не останавливало его, превратившего свою деятельность в настоящую борьбу. Витя часто отправлялся к лагерю и вел наблюдение из укрытия. По солнцу он определил приблизительное время смены караулов, вычислил наиболее ретивых охранников, нашел самые безопасные места для подхода. Остальные ребята просто следовали за ним, стараясь безропотно выполнять его простые команды:
«Тише. Пригнуться. Не высовываться».
Они боялись его и по-мальчишески уважали. Но это был страх не перед сильным физически, заставлявшим других относиться к себе с позиции возрастного превосходства, как это часто делали старшие. Это было уважение к храбрости и смекалке, сполна наделившей характер маленького мальчика на девятом году его юной жизни. Он никому не навязывал своего лидерства, никого не подчинял и не заставлял что-либо делать. Он просто шел вперед, а остальные следовали за ним и делали то, что нужно, под руководством Вити, который лишь требовал соблюдения дисциплины от тех, кто оставался рядом с ним.
Среди редких и медленно плывущих по небу облаков наконец появились крылатые тела боевых самолетов, с трудом различимых из-за большого удаления от земли. Мальчишки застыли на месте, вглядываясь в высоту, где, выдерживая построение, с гулом плыли девять темных силуэтов. Напрягая зрение, Витя пытался различить их принадлежность, разглядеть на плоскостях знаки различия. В груди сжималось и неистово колотилось маленькое сердце, отчего-то подсказывавшее своему владельцу, что он видит именно свои родные самолеты авиации Красной армии.
Много раз, сидя в погребе, где укрывались всей семьей от бушевавших наверху боев, он слышал гул авиационных моторов, вой пикировщиков, свист падающих бомб, грохот разрывов. Но видеть летящие самолеты ему приходилось не часто. Как правило, те немного снижались над городом и уходили куда-то вдаль, где, по слухам, остановились наступавшие советские части. Оттуда доносились глухие звуки бомбежки. Если взгляд ловил в небе темную фигуру, то, как правило, мальчику удавалось разглядеть кресты и свастику на крыльях и фюзеляже. В память врезались контуры крылатых машин, их очертания. Сейчас он видел другие силуэты, какие еще не встречал в дымном небе прифронтового Мценска. Отличался и звук ревущих в небе двигателей.
– Неужели наши! – тихо сказал сам себе Витя, не отрывая взгляда от неба.
Он завертел головой по сторонам, как будто искал чьей-либо поддержки. Как будто кто-то из взрослых сейчас скажет ему:
«Наши войска наступают! Скоро разобьют немцев и освободят от них родную землю! И ты, Витя, вернешься домой. А вскоре увидишь папу, который приедет и радостно обнимет тебя».
Он задумался об отце, последняя весточка от которого была еще летом прошлого года. С тех пор он ничего не знал о нем. Не знал, жив он или нет? Глазами, полными слез, Витя посмотрел в сторону, размышляя над возможной картиной возвращения отца домой. Он искал оправдания тому, что под руководством гитлеровцев пленные красноармейцы разобрали по бревнам их дом. Что в живых нет матери и сестренок. Что не осталось ничего, что было когда-то у его семьи. Да и самой семьи почти не осталось. Он с трудом сдерживал слезы, не желая показывать друзьям свою слабость. Он побрел в сторону дома, где обитал на вынужденном постое у хозяев с дядей и бабушкой.
Уже не первый день Витя ломал голову над возможной организацией побега пленных красноармейцев из концентрационного лагеря. Он тихо поделился своими мыслями с Ильей, желая сделать его главным советчиком в этом вопросе и, вообще, думая привлечь его на свою сторону.
– И не ходи туда больше, прошу тебя. Подумай о бабушке и обо мне. Староста лютует. Он и так на нас косо сморит. Да и ты, если попадешься ему, он с нас всех потом спросит. – Илья взволнованно смотрел на племянника, пытаясь отговорить его от задуманного: – Ты все равно им ничем не поможешь. Партизан в окрестностях нет. Немцев полно. Куда они пойдут?
В силу своего малого возраста Витя не особенно понимал наставления дяди и все равно бредил мыслями об организации побега. В его незамысловатый план входило нападение на часового, которого он собирался устранить сам, ударив того со всей силы по голове заранее припасенной небольшой дубинкой, что где-то нашел и примерил к своим рукам. Погрузившись в размышления, мальчик оказался возле дома деревенского старосты и успел шмыгнуть за дерево, став невидимым для него. Витя прижался к стволу и начал вслушиваться в словесную перепалку хозяина дома и его жены, когда-то спасшей парня от пребывавшего в пьяном угаре разъяренного мужчины. Тот выгонял из-за ворот запряженную телегу и радостно бормотал сам себе под нос:
– Эй, говорит он мне, помоги мне, у меня с ногами что-то. Перебиты, похоже.
Легкой прыгающей походкой староста обежал вокруг лошади, перекидывая через ее голову поводья.
– Я, говорит, штурман с самолета, один смог спрыгнуть, – мужчина снова обогнул повозку и скрылся за воротами, откуда снова появился с большим мотком веревки в руках. – На Орел мы летали немцев бомбить, говорит мне.
– Ты выдашь его! Выдашь! Ведь нутром чувствую! Прихвостень ты! – женщина почти повисла на руках у мужа, пытаясь сдержать его радостный порыв.
– Отстань, дура! За такой товар германцы мне хорошо заплатят, вот увидишь! – Он выскользнул из ее рук и легко запрыгнул на телегу, сразу же чмокнув губами лошаденке, давая ей тем самым команду на движение вперед.
Витя напрягся, сопоставляя в голове последние события и начиная понимать, что слух и зрение не обманули его и несколько часов назад он действительно видел в небе советские самолеты. В душе мальчика колыхнулась робкая надежда на успехи Красной армии, на скорое освобождение родного города и возвращение домой, где в огороде находились могилы самых дорогих ему людей.
– Привезу я его, привезу! – почти пропел староста, ударяя поводьями по спине свою лошадь.
Его жена неодобрительно закивала. Она резко повернулась в обратную сторону, как будто искала спасения или защиты у кого-то, кто мог оказаться рядом. Глаза ее наполнились слезами. Она испуганно смотрела по сторонам и в расстройстве опустила голову на грудь, прекрасно осознавая, что ничем не сможет противостоять намерениям своего мужа погубить найденного им в лесу раненого штурмана с советского бомбардировщика, сбитого гитлеровцами во время авиационного налета на занятые ими предместья Орла.