– Где донесение? – комбат громко крикнул на Витю и строго посмотрел на него, когда капитан опустил того на землю.
– Вот, – взволнованным голосом сказал маленький солдат и дрожащей рукой протянул майору изъятую из пилотки бумагу.
– Марш с глаз моих долой в землянку! И чтоб до прихода отца ни шагу мне оттуда! – закричал на него Токмаков, от чего Витя не помня себя стремительно побежал в сторону своего жилища, все еще до конца не понимая, что лишь чудом остался жив, преодолевая пешком минное поле, которое ему следовало обойти.
В землянке он сразу же забился в угол на дальних нарах и плотно прислонился спиной к бревенчатой стенке, поджал под себя коленки, крепко стиснул на груди согнутые в локтях руки и натянул на себя лежавшую на нарах шинель, служившую ему и отцу одеялом. Его затрясло как от сильного холода, по телу побежали мурашки. Из его широко открытых глаз текли крупные слезы. Как бешеное колотилось в худенькой груди маленькое сердце. Он громко всхлипывал, глядя в открытый дверной проем землянки. Ожидал, что вот-вот в нее войдет кто-либо из старших и отправит его назад, в едва освобожденную от гитлеровцев голодную деревню к бабушке и дяде-инвалиду. В его голове уже поселилась мысль о том, что его служба на этом эпизоде закончится. За проступок и непослушание командиров накажут не только его, но еще и отца, а может быть, и старшего сержанта Крылова, который не проявил настойчивости и был недостаточно строг с ним. Он все думал и думал об этом, начиная иногда плакать, уткнувшись лицом в воротник отцовской шинели.
Вошедший в землянку с котелком дополнительного питания Абзал косо посмотрел на мальчика и, ничего не говоря, поставил свою ношу на стол, положил сверху кусок хлеба, рядом ложку, потом вышел. Увидев мрачное лицо казаха, не проронившего ни единого слова, Витя понял, что о его поступке знают уже многие, будет знать и отец. От этого он заплакал еще горестнее и громче, роняя на грудь слезы, сотрясаясь всем телом от неровного, рывками дыхания.
– Да, Витя. Натворил ты, – тихо произнес он, когда вернулся и сел напротив мальчика. – Разве можно так опрометчиво поступать?
Казах развел руками, тяжело вздохнул и засопел, сердитым взглядом уставившись в земляной пол.
– Твой отец, сколько я его знаю, сам не свой был. Все думал и переживал о своей семье. Места себе не находил. Во сне с вами разговаривал. Я сам слышал, – говорил Абзал, не поднимая взгляда на мальчика. – Мне-то что? Моя семья далеко от фронта. Я за нее не так волнуюсь. Правда, голодно моим-то. Но зато все живы!
Тщательно подбирая нужные слова, казах говорил медленно, периодически почесывая большую коротко стриженную голову.
– Когда товарищ старшина тебя привез, он так изменился, – продолжил солдат. – Поначалу горевал сильно да тебя жалел. Потом успокоился и начал, как бы это сказать, счастливым быть, что ли.
Чтобы избавиться от нахлынувшего на него сильного волнения, Абзал стал теребить в руках пилотку и раскачиваться из стороны в сторону.
– Сейчас у него все в душе успокоилось. Ты наконец рядом с ним. Ему хорошо. А сегодня ты чуть всю жизнь своему отцу не перечеркнул. Неужели так можно? – только сейчас казах поднял глаза на Витю, который слушал его, продолжая неподвижно смотреть в сторону входа.
Абзал начал думать о том, что мог немного, что называется, перегнуть палку. Но в итоге успокоился, решив, что ничего лишнего не сказал и все преподнес так, как было бы нужно для воспитательной беседы с мальчиком.
– Ну ты поешь, что ли! – он подтолкнул в сторону Вити стоящий на столе котелок, решив переключить внимание ребенка и отвлечь его, чтобы вывести из состояния подавленности.
Мальчик замотал головой, отказываясь от предложенного. Есть ему совершенно не хотелось. В это время в землянку стали входить вернувшиеся со службы солдаты. Они что-нибудь брали из своих вещей, потом снова выходили на улицу и снова возвращались, громко переговаривались между собой. Было слышно, как они умывались, раздевшись по пояс, смеялись и шутили. С мальчиком никто не разговаривал. Лишь некоторые из бойцов бросали на него взгляды, что говорило об уже распространившемся по подразделению слухе о походе Вити через минное поле. Это было заметно ребенку, который с ужасом ждал прихода отца и думал о предстоящем возвращении в деревню. Ему не хотелось расставаться с батальоном и перешитой под него солдатской формой, пилоткой со звездой и сапогами, о которых совсем недавно он даже и мечтать не мог.
Отца еще не было. За пределами землянки становилось мрачно, день близился к концу, к тому же начинался дождь, капли которого уже накрывали вытоптанную перед входом траву. Старшина буквально ворвался в помещение, на ходу снимая и бросая на нары мокрую фуражку. Он остановился напротив сына, глядя на него широко открытыми глазами, тяжело дышал и ничего не говорил. Потом он стал ходить взад-вперед по землянке, положив руки в карманы галифе. Абзал наблюдал за ним, но тоже молчал и не вмешивался.
– Я, – начал говорить старшина, – я столько надеялся, столько ждал, столько верил.
От волнения он замолчал, отошел к входу и встал возле него, глядя наружу, где уже начал с силой поливать землю дождь.
– Ты почему такой невнимательный? – он снова подошел к сыну, который не моргая смотрел на него красными от долгого плача глазами. – Ты понимаешь, что один у меня остался? Тебе же говорили! А ты!
Он закрыл глаза и замотал головой, стараясь отогнать от себя тягостные мысли. Потом снова посмотрел на Витю и продолжил:
– Я ведь только ради тебя живу! Если тебя не станет, мне хоть в петлю лезь! Для кого мне тогда жить?!
Старшина снова заходил по землянке взад-вперед, остановился у входа, потом подошел к ребенку.
– Назад тебя не отправишь. Там Илюхе с бабкой самим жрать нечего. В тыл, в детский дом? – Петр Дмитриевич замолчал, переводя дыхание. – Там тоже сейчас голодно. Пропадешь! Никому ты не нужен там!
Он выставил в сторону мальчика указательный палец и затряс им, как обычно делают люди, когда дают веские и строгие наставления.
– Чтоб завтра же подошел к Токмакову и к капитану Аксенову и попросил у них прощения. Не дай бог, они тебя решат в тыл отправить! Ты меня понял?
Витя затряс головой так, что ни у его отца, ни у Абзала не осталось сомнения, что именно так он поступит, и обязательно упадет в ноги комбату и начальнику штаба, и будет вымаливать у них прощения, и говорить, чтобы не отправляли его никуда и оставили служить вместе с отцом.
…Напрасно мальчик весь следующий день ждал майора Токмакова и капитана Аксенова. Ни того, ни другого он так и не увидел. Еще рано утром они уехали в штаб фронта. Он продолжал сидеть в засаде недалеко от их землянки, в которую то и дело кто-нибудь заходил или выходил из нее. К ней подъезжали машины, мотоциклы с посыльными, конные с донесениями и запряженные повозки с бойцами. Шли обычные ежедневные будни. Потрясенный вчерашним случаем и наученный отцом, Витя ежеминутно бубнил про себя слова прощения, думая о том, чтобы его не только простили, но еще и оставили в батальоне и не отправляли в тыл. Об этом он хотел посоветоваться с Абзалом, но не решился покинуть свой пост, боясь, что пропустит прибытие Токмакова и Аксенова и тем самым упустит свой шанс оправдаться, и подведет отца.
Припекавшее солнце сморило его, и он задремал, опустив голову на колени, так как сидел в засаде, спрятавшись в невырубленных зарослях орешника, из которых хорошо просматривался вход в штабную землянку. Шум работающего мотоциклетного двигателя разбудил его, он проснулся. Поняв, что пропустил прибытие кого-либо из нужных ему людей, Витя вскочил, но громкий возглас приехавшего офицера успокоил его:
– Аксенов здесь?
– Нет! Ни его, ни комбата нет. В штаб фронта еще утром убыли.
Мотоциклист уехал, а мальчик сразу же снова опустился на траву и вновь задремал, утомленный ожиданием, неподвижным сидением под жарким солнцем.
– Пойдем, Витек, – разбудил его голос Абзала, неслышно подошедшего к нему, – ты даже утром ничего не поел. Вчера не ел, сегодня тоже. Так нельзя.
Витя молча смотрел на него и не собирался, несмотря ни на какие уговоры, покидать своего места ожидания. Казах почувствовал это и начал уговаривать его, подбирая веские слова:
– Если майор Токмаков и капитан Аксенов уехали в штаб фронта, то это надолго. Могут и к ночи не вернуться. Да еще по подразделениям поедут, чтобы проверить текущие работы по установке линий связи. У них забот много.
Мальчик медленно и нехотя поднялся и в сопровождении Абзала направился к своей землянке для того, чтобы наконец-то поесть и дождаться возвращения отца.
– Устал как собака, – протянул старшина, когда тяжело опустился на нары.
Его голова наклонилось набок, спина прогнулась, а локти коснулись бедер. Он повернул голову в сторону сына и осмотрел того с ног до головы придирчивым вопросительным взглядом.
– Я не попросил прощения, потому что их целый день не было. Они уехали в штаб фронта, – тихо сказал Витя, почувствовав в строгом взгляде отца интерес к продолжению истории с проходом по минному полю.
Еще с минуту старшина помолчал, а потом неожиданно сказал сыну:
– Пойдем прогуляемся. Тут недалеко есть небольшой пруд. Бойцы в нем по-тихому рыбку ловят. Вот я тут и подумал, что нам с тобой тоже как-нибудь надо туда сходить. Помнишь, как раньше?
Витя приободрился. Его глаза загорелись. Лицо просияло.
– Пошли посмотрим, – отец встал с места и направился к выходу, жестом руки увлекая за собой сына.
После непродолжительного похода по лесу они добрались до открытого места и двинулись по высокой выгоревшей траве.
– По моим следам иди, мало ли что, – резко и строго сказал старшина.
Ребенок сразу же послушал его и пристроился сзади, стараясь попадать ногами четко в след отца.
– Ну-ка, подожди-ка здесь, – тихо произнес Петр Дмитриевич, указывая сыну рукой на стоящее рядом невысокое деревце, а сам осторожно зашагал вперед, как будто старался подойти к кому-либо тихо или чтобы кому-то не мешать.