– Вот-вот, ни командиров, ни транспорта, – поддержал товарища еще один боец. – Пусть Витек смотается до штаба, ему оно привычно.
– Никуда он не смотается! – оборвал солдата Дронов. – Тут леса полны всяких недобитков. Напорется еще на окруженных немцев, что не успели уйти. Или на бандитов каких-нибудь.
– Это точно, – поддержал его один из солдат. – Взводом можно идти, но только с оружием, а пацана одного пускать не следует. Тут еще несколько дней назад бои сильные шли.
– Слушай, Дронов, а чего у тебя с нашим лейтенантом не так? – перевернулся на бок и посмотрел в сторону Михаила боец-весельчак. – Он как тебя увидит, так хмурый становится. Ну прямо не подходи к нему.
Видимо, не желая отвечать на вопрос, Дронов нахмурился, плотно сжал пересохшие губы и стал медленно переворачиваться на другой бок, чтобы избежать прямого взгляда на него со стороны любопытного товарища. Увидев это, Витя тоже оживился, решив услышать рассказ друга о том, с чего началось негативное отношение к нему командира взвода, вылившееся в постоянные придирки и обвинения в чем-либо. Аналогично поступили еще несколько человек, повернувшиеся в сторону Михаила, желая удовлетворить свое любопытство, так как часто видели ничем не скрываемое раздражение лейтенанта по отношению к Дронову.
– Ну чего? Рассказывай, давай! Народ правду хочет знать, – настойчиво обратился к Михаилу солдат-балагур.
Тот, поерзав на траве, отмахнулся, но лежавшие рядом солдаты стали возмущаться, обвиняя его в нежелании рассказать о проблеме:
– Не ломайся, Миха! Мы же помочь тебе хотим!
– Да! Если надо к ротному пойдем, к комбату, наконец! Но тебя на съедение лейтенанту не дадим!
– Ладно, – лениво протянул Дронов, усаживаясь на траве. – Надоели вы мне. Так что слушайте.
Солдаты на полянке оживились, повернулись в сторону рассказчика, желая услышать ответ на давно наболевший у них вопрос, остававшийся до сих пор без разъяснений. Некоторые из них подсели ближе к Михаилу.
– Когда под Смоленском были, – начал рассказ Дронов, – я обшаривал разбитые немецкие землянки. Ну как всегда, провода искал. Если находил, то в катушки сматывал. Сами знаете, что у немцев они лучше наших – не намокают.
– Это точно, – тихо поддержал его один из бойцов, оглядываясь по сторонам, как будто старался избежать подслушивания.
– Так в одном из заваленных блиндажей я целый ящик всякого там пойла нашел. Коньяки разные, а не просто шнапс. – Михаил развел в воздухе руками и оглядел товарищей, которые, казалось, еще больше оживились после упоминания о спиртных напитках. – Я еще тогда удивился, что пехота такой трофей не нашла.
– Да, эти все сметают, – заулыбался один из солдат. – По себе знаю, сам в пехоте повоевал.
– И не ты один, – перебил его кто-то из бойцов. – Почти все оттуда после ранений в наш батальон пришли.
– Я этот ящик наружу выволок, смотрю, – продолжил Михаил, не обращая внимания на слова товарищей, – а ко мне с одной стороны «эмка» комбата подъезжает, а с другой – наш лейтенант идет. Ну он, видимо, тоже «эмку» заметил и шел к Токмакову с докладом.
Дронов приостановился, подбирая слова для продолжения рассказа и растерянно водя взглядом по траве.
– Комбат вперед подъехал, меня увидел, ящик мой тоже увидел, спросил про находку. – Он начал вести себя так, так будто нервничал или волновался во время рассказа. – А я так тогда подумал: отдам я этот коньяк Токмакову. Ему он нужнее.
– Так комбат наш этим делом вроде не увлекается, – заметил один из слушателей.
– Ну да! В выпивке его никто не замечал, – подтвердил рассказчик, – но по штабам всяким мотается, с начальством общается. Ему кого задобрить надо, кого угостить.
– А сколько всего для батальона достать у тыловиков нужно, – поддержал Михаила лежавший поблизости сослуживец.
– Вот поэтому я ему этот ящик и предложил, – повернулся к солдату Дронов, подтверждая слова того. – Так в «эмку» к нему и поставил.
– А лейтенант наш это увидел и смертельно на тебя обиделся, – перебил Михаила товарищ, – что не он тот коньяк комбату поднес и выслужился перед ним, а простой рядовой.
Дронов закивал в ответ и стал разводить руками в знак согласия со словами бойца.
– Так вот оно что! – пронеслось по поляне.
– Теперь ты ему враг на век, – заметил кто-то из солдат. – Наш взводный, как бы это сказать, человек не очень порядочный.
– Да-да, другие своих солдат уважают, а этот все время отдельно от нас. Считай, и не появляется, – поддержал разговор еще один боец.
– И вообще всю службу за него Крылов несет. Ему давно пора офицерское звание дать и поставить взводом командовать, – добавил кто-то в стороне.
– Из него точно хороший командир получится! – заключил солдат на краю поляны.
– Держись, Миша. Мы тебя в обиду не дадим, – снова вмешался товарищ Дронова.
– Только странно, – негромко заговорил тот боец, что хвалил помкомвзвода Крылова, – лейтенант наш тоже из пехоты в батальон попал после ранения, как и все мы. Кажись, наш он, такой же. А ведет себя как не родной.
– Да какая там пехота! – оборвал его Михаил. – Не был он на фронте! Ранение получил, когда в эшелоне ехал. Под бомбежку попал. И в бою ни разу не был.
Несколько солдат после этих слов приподнялись на локтях и едва не вскочили на ноги от услышанного.
– Значит, пороху он не нюхал, – заметил один из них, – а ведет себя как бывалый фронтовик.
– Вот то-то и оно! – заключил Дронов и поднял глаза к небу, начав разглядывать что-то в облаках.
– А я предлагаю поставить командиром взвода нашего Витьку, – резко перебил всех и внес новую интонацию в разговор самый пожилой солдат подразделения, до этого момента почти не принимавший участия в разговоре своих товарищей. – Его ведь куда-то учиться отправляют?
– Витек, так это правда? Уезжаешь от нас? – лежавший на траве по соседству боец повернулся к мальчику и тем самым вынудил всех присутствующих снова переключиться на юмористическую тему, которая почти всегда начиналась снова, когда речь шла о жизни их юного сослуживца.
– Говорят, на офицера учиться будешь? – произнес с другой стороны поляны солдат-балагур.
– Как на офицера? – не понимая саркастического уклона темы беседы, удивился один из солдат.
– Да вот не хватает, понимаешь, грамотных командиров, поэтому командование решило всех сынов полка собрать с фронта и отправить на учебу, – снова давил юморил балагур. – Считают, что из них лучшие начальники будут получаться.
– И что? Нашего Витьку в военное училище отправляют? – не поняв шутки, ответил удивленный солдат. – Так их там всего по полгода учат и на фронт!
– Правильно! – ответил балагур, повернулся к собеседнику с видом осведомленного человека. – Витька к нам в батальон уже в конце года младшим лейтенантом вернется.
Ничего не понимающий солдат заерзал на траве, переводя взгляд то на юного бойца, то на говорившего с ним, то на Дронова, пытаясь разобраться в сути разговора и не реагируя на юмор.
– Так ему только одиннадцать лет будет! Какой из него офицер? – выпучив глаза, он посмотрел на Витю, который, в свою очередь, сам едва сдерживал разбиравший его смех. – У него и образования нет, подходящего для учебы.
– Суворовское училище называется, – сказал мальчик, смеясь и хватаясь за живот.
– Ну, что я тебе говорил! – резко приподнялся на локтях и посмотрел на ничего не понимающего солдата балагур. – А ты все не веришь.
По поляне громом прокатился солдатский хохот, от чего боец с низким порогом чувства юмора обвел всех глазами и, поняв, что над ним подшутили, отвернулся, едва сдерживая улыбку, со словами:
– Да ну вас.
Довольный очередным вниманием к себе, мальчик одарил добрым взглядом излишне простого по характеру солдата и посмотрел на Дронова, который что-то упорно пытался рассмотреть высоко в небе.
– А когда тебе ехать туда? – спросил Витю самый пожилой солдат взвода.
– Фельдшер в батальоне сказала, что меня должны на медицинскую комиссию вызвать, – ответил ему ребенок. – Только когда это будет, я не знаю. Но она сказала, что вот-вот.
– Значит, уедешь от нас? – с грустью в голосе произнес солдат, не скрывая отцовской привязанности к юному бойцу, которую испытывали почти все, кто давно и хорошо знал мальчика.
– Да, – тихо сказал Витя, по-детски не до конца понимая наваливавшуюся на его сослуживцев грусть из-за его скорого отъезда, – сказали, что в такие училища парней, как я, набирают, чтобы потом офицерами сделать.
– Это правильно, – также тихо ответил ему пожилой солдат. – Не место детям на войне.
Мальчик снова откинулся на спину и надвинул на лицо пилотку, пряча глаза от яркого палящего солнца, только что появившегося из-за медленно плывущего в сторону облака. Разморенный, уставший за день, Витя почти сразу же стал погружаться в дремоту, медленно прокручивая в голове слова заезжего офицера из штаба фронта, поведавшего ему и комбату Токмакову историю про существование в глубоком тылу Суворовских училищ. В них без каких-либо экзаменов зачисляли и впоследствии обучали детей-сирот и детей командиров частей Красной армии, погибших на войне. Описание неведомых доселе никому в батальоне учебных заведений военного профиля для подрастающего поколения открыло перед ребенком новую, широкую перспективу. Он закончил слушать рассказ штабного офицера с ощутимым биением сердца в груди, осознавая, что впереди его ждет нечто радостное и счастливое. Широко открытыми глазами он оглядывал командира батальона, начальника штаба, отца, ожидая от них услышать слова согласия на его возможную отправку на учебу в описанное училище. А улыбающийся Токмаков засмеялся тогда, чего никогда за ним не наблюдалось, и, махнув рукой в сторону мальчика, громко, во всеуслышание сказал:
– Ладно! Буду в штабе фронта – разузнаю все там. Быть тебе, рядовой Осокин, офицером.
Лежа на траве и вспоминая тот день, а потом и возвращение комбата в расположение, лицо Вити медленно расплывалось в широкой улыбке, которую никто не мог видеть из-за пилотки на его лице. Он предвкушал для себя открывающуюся перспективу, почти нисколько не жалея о том, что уже очень скоро сможет покинуть ставший для него родным отдельный б