Сидевший в кузове Абзал все понял, как только увидел идущих к машине Витю и фельдшера батальона. Вид бледного маленького друга подсказал ему результат обследования. Казах поморщился, усадил ребенка рядом с собой и не стал ему мешать выплакаться. Лишь спустя несколько минут, когда машина покинула пределы населенного пункта, куда они приезжали в госпиталь за справкой для Суворовского училища, Абзал позволил себе начать утешать товарища. Он затянулся махорочным дымом и печальным взглядом посмотрел на мальчика, лежащего с заплаканным и опухшим лицом. Солдат старался подобрать для него нужные слова, прекрасно понимая, что может усугубить и без того крайне неприятную ситуацию. Нанести еще одну рану душе ребенка и друга он не мог себе позволить, а потому сказал так, как может сделать только очень близкий и преданный человек:
– А знаешь, Витя, – он посмотрел на мальчика искоса, – я даже рад, что ты с нами остаешься.
Витя в ответ перестал всхлипывать, явно не ожидая такого отношения к себе.
– И все рады будут. Точно тебе говорю, – Абзал начал медленно отводить в сторону лицо, уже заметив небольшое просветление в глазах ребенка.
Именно это ему и надо было сейчас увидеть в мальчике. Немного оживившийся взгляд сказал ему о многом. Он понял, что попал в точку, в которую и нужно было бить. И он продолжил:
– И отец рад будет, и ребята, и комбат, и учительница твоя, и все девочки из взвода связисток, – он говорил это так, как будто не убеждал сейчас Витю, а всего лишь рассуждал вслух.
Слова казаха приятно удивили мальчика.
– А заикание твое вылечить можно! – словно мудрый старец Абзал снова нашел нужные и своевременные слова для друга, отчего Витя подполз к нему поближе и положил голову к нему на колено.
Казах стал гладить его по волосам своей шершавой сухой ладонью, продолжая утешать рассказом о случаях счастливого избавления людей от заикания, свидетелем чему он был сам, а потому говорил убедительно. Слова Абзала, словно бальзам, действовали на душу десятилетнего мальчика, которого судьба в очередной раз ударила, но так и не смогла сломить, так как рядом в нужное время оказалось плечо друга и боевого товарища. Через несколько минут Витя уже и сам уверовал в то, что ничего не потеряет, если останется в ставшей привычной для него обстановке. Он вновь станет выполнять поручения командиров и будет продолжать жить жизнью обожаемого и любимого всеми бойцами воспитанника батальона.
Успокаиваясь и приходя в себя, он не заметил, как «полуторка» прибыла в расположение части и уже почти подъехала к зданию, где расположился штаб. Абзал похлопал его по плечу, предупреждая о закончившейся поездке. Они оба встали в кузове машины, собираясь покинуть его, как вдруг заметили вокруг царившее оживление – несколько десятков солдат суетились вокруг, не обращая никакого внимания на возвращение товарищей. Все внимание присутствующих было сосредоточено на чем-то происходящем, но еще не видимом и не понятном Вите и казаху. Лишь подойдя к борту машины, мальчик поднял голову, реагируя на внезапно поднявшийся шум среди солдат. Перед его глазами открылась картина, которую он никак не ожидал увидеть и никак не мог себе представить.
В сопровождении двух автоматчиков, особиста батальона и майора Токмакова из здания штаба выводили Михаила Дронова – лучшего друга Вити. От увиденного у мальчика открылся рот, он застыл в недоумении и стал провожать процессию взглядом от порога до борта по соседству стоящего грузового автомобиля. Над площадью стих шум. Бойцы молча смотрели на своего товарища, конвойных из комендантского взвода и идущих за ними офицеров. Взгляды солдат постепенно перемещались и сосредотачивались на комбате, пытавшемся что-то вполголоса сказать особисту. Тот молча слушал, ничего не отвечал и продолжал медленно следовать за процессией, почти опустив голову и озираясь по сторонам из-под козырька надвинутой на лоб почти до бровей фуражки.
Опомнившись, Витя спрыгнул на землю и подбежал к Михаилу, который лишь смог окинуть его пустым взглядом и сразу же отвел в сторону глаза. Рука бойца комендантского взвода отодвинула мальчика от арестанта, который медленно и покорно поднялся в кузов приготовленной для него машины под взглядами товарищей и своего маленького друга. На Дронове не было привычного ремня с вечно подвешенной солдатской флягой и трофейным немецким ножом, добытым еще в то время, когда он воевал в пехоте. Он сел на застеленный соломой дощатый пол кузова машины, сложил на коленях руки и опустил вниз голову. Потухшим взглядом он уставился куда-то себе под ноги и перестал реагировать на окрики товарищей, старавшихся, вопреки замечаниям конвойных, докричаться до него, чтобы хоть как-то подбодрить.
– И что теперь с ним будет? – услышал Витя негромкий голос майора Токмакова, обращенный к особисту батальона.
Тот повернулся к нему, пряча глаза от стоящих вокруг солдат, помялся и, досадливо сжав губы, тихо ответил, посмотрев на комбата:
– За такое в «штрафную» отправляют.
– Так ведь не убил и даже не покалечил, – парировал майор.
Особист, молодой старший лейтенант, слывший среди солдат и офицеров нормальным мужиком, никогда никому не досаждавший и как-то незаметно для всех делавший свою работу, понуро смотрел куда-то под ноги, видимо, пытаясь подобрать нужные слова для ответа.
– Если бы убил, то это точно на расстрел тянуло, как на подрыв боеспособности. – Он посмотрел в глаза комбату и добавил: – В общем, «штрафная» ему светит. А там, сами знаете. Вы же понимаете, товарищ майор, что я не имею права не отреагировать и тем более замять это дело.
Командиру батальона нечего было ответить. Он продолжал молча стоять и смотреть на машину, в кузове которой сидел бледный Дронов. Машина с Михаилом, особистом и конвойными отправилась в неведомом никому направлении под грустными взглядами ворчавших солдат. Как только она скрылась из виду, миновав поворот за деревьями, они повернулись к комбату, желая разъяснения ситуации. Но Токмаков ни на кого не смотрел. Он молча повернулся и направился к зданию штаба, на ходу поправляя фуражку на голове. Бойцы проводили его глазами, не в силах сказать что-либо уважаемому всеми ими человеку.
– За что его, товарищ старшина? – наконец обратился к Витиному отцу Абзал, голос которого мальчик услышал позади себя.
– Взводный довел своими придирками, – тихо ответил тот, положив сыну руку на плечо.
– И что? – продолжил удивленный казах, вокруг которого начинали собираться те солдаты, что еще были не в курсе случившегося.
– Ну Михаил не выдержал и малой саперной лопаткой огрел его по голове, – повернувшись к Абзалу, ответил отец Вити.
Казах от удивления отпрянул, не зная, что ответить. Вокруг зароптали недовольные бойцы. С недавнего времени все уже были осведомлены о непростых отношениях между рядовым Дроновым и лейтенантом, командиром его взвода, который придирался к бывалому солдату при любой возможности и по любому поводу. Среди сослуживцев, среди бойцов и командиров всего батальона Михаил слыл наиболее старательным и исполнительным. Всегда точно и в срок выполнял все даваемые ему поручения. Повоевавший в пехоте почти с самого начала войны Дронов всегда был впереди. Он никого и ничего не боялся. Грамотно вел себя в самых сложных ситуациях, не раз спасая жизни людей. Там, где надо было быть осторожным, он становился осторожным. Где требовалось проявить смекалку и хитрость, он проявлял и их. А если кому требовалась помощь, то Михаил был рядом с готовностью отдать последнее, лишь бы спасти человека. Именно таким его все и знали.
Полной противоположностью Дронову был командир его взвода. Он редко появлялся в тех местах, где выполняли задания его бойцы, предпочитая отсидеться где-нибудь подальше от происходящих событий. Разговаривал с подчиненными свысока. Был придирчив, а проявлял рвение в службе только на глазах у начальства. Солдаты не любили его и старались лишний раз не обращаться к командиру, а решать все вопросы через старшего сержанта Крылова, который и так тянул всю работу и за себя, и за своего начальника.
Случай с передачей Михаилом ящика трофейного спиртного майору Токмакову на глазах взводного задел самолюбие лейтенанта, старавшегося угодить руководству при каждом удобном случае. По мнению обиженного командира взвода, Дронов должен был доложить сначала ему, а уже потом он бы сам преподнес найденное Токмакову. С тех пор он придирался к Михаилу. Доведенный до отчаяния солдат терпел несправедливое отношение к себе, а потом не выдержал и сорвался.
Бойцы окружили старшину, желая услышать разъяснения по поводу поступка Михаила и его дальнейшей судьбы.
– Петр Дмитрич, как же так? Он ведь сам его довел своими придирками, – возмутился солдат, стоявший ближе всех к замполиту.
– Так говорят же: не убил! За что его арестовали? – вторил ему еще один.
– Куда теперь Мишку? – спросил третий.
– Это хорошо, что не убил! – нахмурившись, ответил старшина Осокин. – Хватанул лейтенанта малой саперной лопаткой по голове. Плашмя ударил.
Солдаты плотнее обступили его, сверля глазами и надеясь услышать описание всей картины случившегося.
– Если бы удар был рубящим, вот тогда бы убил! – замполит обвел взглядом собравшихся. – А так оглушил его только.
– А теперь-то что, товарищ старшина? – прервал его самый нетерпеливый боец.
– Теперь, – Осокин сделал паузу и опустил печальные глаза, – теперь его судить будут. И как предварительно сообщил начальник особого отдела, вероятнее всего, рядовой Дронов будет направлен в штрафную роту.
На площади воцарилось молчание. Солдаты стали переглядываться между собой, как будто услышали настоящий приговор своему товарищу. Постепенно многие из них отыскали глазами самого старшего бойца их взвода, когда-то уже воевавшего в качестве штрафника и не понаслышке знавшего, что это такое. Тот, почувствовав к себе повышенное внимание, отвернулся, а потом и вовсе начал отходить в сторону, не желая вспоминать о своем недалеком тяжелом прошлом. Об этом знали все, так же как и все знали, что их товарищ