– Врешь ты все! В тылу отсиделся на продовольственной базе, а нам тут заливаешь! Вон, рожу какую наел! Ты хоть немца-то живого видел?
Когда он впервые услышал такое, то едва не кинулся в драку, защищая честь мундира. Но вовремя спохватился, оценив сказанные в его адрес слова, явно исходившие не от самих обидчиков, а от их отцов и братьев, сполна хлебнувших на фронте, а потому ругавших всех, кто не был на передовой.
Впоследствии он перестал обращать внимание на такое отношение к себе и общался только с теми ребятами, кто с большим пониманием относились к его довольно скупым рассказам о войне и о службе.
В апреле Петр Дмитриевич не смог самостоятельно вернуться домой. Его привезли на телеге, внесли в комнату и положили на кровать. Не зная, как ему быть и чем помочь отцу, Витя утром сам побежал в депо, разыскал там начальника, рассказал ему, что отцу совсем плохо и на работу он выйти не сможет. На что тот распорядился выделить машину, людей и сам, подключившись к делу, помог отвезти больного парторга в городскую больницу.
Оставшись один, мальчик ежедневно бегал к отцу. Его пускали в палату сердобольные медицинские сестры, среди которых были и такие, кто еще совсем недавно вернулся с фронта или с работы в одном из многочисленных эвакогоспиталей. Они причитали, глядя на Витю, тихо переговаривались между собой, удивляясь его военной форме по размеру и без погон, как ходили вернувшиеся домой фронтовики. Он подолгу сидел возле отца, сдерживал слезы и слушал, слушал, слушал его неторопливые рассказы. Они вновь строили планы на жизнь, веря в положительные результаты лечения и скорую выписку из больницы.
В то утро, когда Витя почувствовал что-то тяжелое внутри, светило яркое майское солнце. Небо было безоблачным. День обещал быть теплым. Он спешил в больницу, надеясь, что сегодня отцу непременно станет лучше и он пойдет на поправку. Что он наконец увидит привычный блеск в родных глазах и улыбку на лице. Что поможет отцу побриться, соскоблив отросшую щетину на впалых щеках. Именно в это утро его встретил на пороге врач и сообщил скорбную весть. А потом он отвел его в помещение, где на полу на носилках лежал мертвый отец, скончавшийся еще ночью, отчего его тело еще не перенесли в морг.
Последующие дни прошли для Вити как в полусне. Он пришел из больницы домой, долго сидел на кровати, пытаясь осознать произошедшее. Не моргая смотрел в пол, перебирал в голове разные мысли, иногда смотрел в единственное в комнате окно, за которым ярко светило ему в лицо майское солнце. Наконец он собрался с духом, решился и направился к начальнику депо, что стал ему в последнее время самым близким после отца человеком, и сообщил ему о случившемся. Последовали похоронные хлопоты, в которых Витя почти не принимал участия. Все было сделано работниками депо. Они же изготовили гроб и выкопали могилу. В день похорон была выделена запряженная лошадью телега и возничий. Гроб с телом покойного доставили на кладбище. Было прощание, на котором неравнодушные люди и рабочие из числа фронтовиков сказали теплые слова.
Все было кончено.
На ватных ногах он вернулся домой. Снова сел у окна и злобным, ненавидящим взглядом стал смотреть на яркое майское солнце, которое радовало все живое на земле. А ему, Вите, приносило только раздражение своим светом и теплом. Но вопреки этому, он не хотел с ним расставаться и с ужасом ждал наступления ночи, когда, оставшись один, он будет долго пытаться уснуть в кровати. Будет ворочаться, думать об отце, плача в подушку, что еще содержит его запах.
Его вывел из оцепенения стук в дверь. Она открылась, и на пороге мальчик увидел начальника железнодорожного депо и его жену.
– Мы тут тебе поесть принесли, – сказал тот.
Витя кивнул в ответ, тихо протянув:
– Спасибо.
Женщина прошла в комнату и поставила на стол кастрюльку с несколькими сваренными «в мундире» картофелинами и положила рядом завернутый в платочек кусочек ржаного хлеба. Поистине шикарный для первого послевоенного года обед не вызвал у ребенка никаких эмоций. Он почти равнодушно смотрел на принесенную ему еду и согласился съесть предложенное только оттого, что за последние дни он мало что ел. Немного трясущимися руками Витя стал доставать из кастрюли клубни, чистить их, постоянно шмыгая красным и опухшим от слез носом. Он долго возился и медленно ел.
Мужчина и женщина молча смотрели на него, иногда переглядываясь между собой. И лишь когда Витя покончил с последней картофелиной, начальник депо спросил у него:
– Ты, сынок, еще не решил, что дальше делать будешь? Как жить собираешься?
Вопрос для мальчика был нужным и своевременным. Но ответа на него он не знал. Опустив голову, он задумался. Брови на его лице сошлись у переносицы, он уставился в пол, пытаясь найти решение.
– Ну ладно. Ты подумай, – продолжил мужчина, – а я завтра зайду.
Как строить свою судьбу самостоятельно, без отца, Витя не знал. Все, что он понимал для себя в этот момент, что он не может оставаться один, что рядом обязательно должен быть кто-то из близких. Таковыми для него оставались сейчас только бабушка, дядя Илья и старшие братья отца. Но ни о ком из них он ничего не знал. Отправленные ранее отцом письма оставались без ответа. Все, что мог он для себя решить в данный момент, – это ехать домой, в родной город Мценск. А уже там разыскивать кого-либо из родных, знакомых или бывших соседей.
Так он и решил. Уже в тот же вечер Витя начал собирать пожитки при тусклом свете керосиновой лампы, отсортировывая свои вещи и вещи отца. Он пересчитал оставшиеся деньги, которых оказалось немного. Имевшиеся продуктовые карточки он отоварил на следующий день. А проходя через городской рынок, поинтересовался у торговцев ценами на одежду и обувь, собираясь продать или обменять на продукты, оставшиеся от отца вещи – шинель, ватник, сапоги, гимнастерки. Вырученное от реализации он решил потратить на билеты на поезд и питание в дороге.
– Я тут тебе деньги твоего бати принес, – сказал начальник депо, когда снова пришел к мальчику. – Да еще тут ребята немного скинулись.
Он положил на стол несколько купюр и высыпал мелочь. Потом обвел глазами убранство комнаты и остановил взгляд на двух собранных вещмешках и маленьком чемодане, поверх которого лежали приготовленные для продажи предметы одежды, а рядом стояли сапоги покойного Петра Дмитриевича.
– Я так и подумал, что в детский дом не захочешь и решишь уехать, – продолжил начальник депо. – Завтра как раз поезд будет до Саратова. Ты к нему подходи, а билет я тебе достану и принесу.
Он посмотрел на лежащие на столе принесенные им деньги. Потом снова перевел взгляд на вещи отца Вити.
– Ты что с этим делать собираешься? – спросил он. – Они ведь тебе все равно велики.
– Продать хочу, – ответил мальчик. – Мне деньги на дорогу нужны.
Мужчина взволнованно поморщился, потер рукой подбородок, после чего сказал:
– Мы тут с женой сами хотели тебе предложить. Только у нас немного совсем. Но зато не надо с продажей мучиться, – начальник депо достал из кармана еще несколько купюр, положил их на стол и посмотрел на Витю.
Мальчик, быстро оценив предложенное, закивал в ответ, по фронтовой привычке молниеносно приняв решение:
– Я согласен.
Вещи его отца перекочевали в руки начальника депо под грустным взглядом ребенка.
Рано утром после почти бессонной ночи он сходил на кладбище, где некоторое время стоял у могилы отца и смотрел на нее, будто надеялся, что отец вовсе не умер, а поправился и вот-вот встанет из земли и, улыбающийся, пойдет вместе с ним домой. Потом он вернулся в комнату, быстро взял свои нехитрые пожитки, отправился на железнодорожную станцию. На перроне его встретила жена начальника депо. Она вручила ему небольшой сверток с вареной картошкой. Они простились, обнявшись, после чего мальчик направился к вагону, а она перекрестила его вслед и продолжала стоять на перроне, глядя на ребенка и плача, жалея его.
В вокзальной суете, среди чемоданов и тюков, среди торопящихся и снующих людей, среди шума криков и разговоров появились два милиционера. Оба с видом бывалых фронтовиков, молодые и подтянутые, один из них с двумя рядами орденских планок на груди. Они неспешными шагами ходили по зданию вокзала, внимательно созерцая происходящее, бдительно охраняя общественные порядок и безопасность граждан. По-другому они не могли, не были иначе приучены. Война воспитала в них чувство повышенной ответственности за то дело, которым они занимаются. Цепкими взглядами они осматривали входящих и выходящих, обращая внимание на тех, кто, с их точки зрения, мог быть подозрительным в своих действиях или нуждался в помощи. Один из милиционеров помог накинуть большой мешок на спину собиравшемуся пожилому мужчине, другой указал в сторону билетных касс, когда его спросили о месте нахождения таковых. Указывая направление к ним, страж порядка обратил внимание на мальчика-подростка в военной форме без погон, но с медалью на груди. Опытным взглядом старшина безошибочно угадал в ребенке солдата-фронтовика. А по растерянному виду решил, что тому явно нужна помощь и решил подойти.
– Ты кто и откуда? – спросил он улыбаясь. – Куда едешь?
– Один, что ли? – добавил второй милиционер, осматривая Витю и его вещи.
Мальчик поднял на них растерянные глаза, поводил ими по сторонам, словно ища защиты, потом опустил голову и коротко изложил свою историю:
– Из Вольска еду. Наш батальон там расформировали в начале года. Отец от ран умер. Я его два дня назад похоронил. Сам домой следую.
Оба милиционера молчали в ответ, явно не находя, что сказать в ответ подростку. Наконец один из них, что был старше по возрасту и званию, медленно и тихо, словно поддерживая скорбное настроение собеседника, спросил его:
– А дом твой где? Как город называется?
– Мценск, – ответил Витя, подняв глаза на стража порядка.
У милиционера забегали глаза, он часто заморгал, будто сильно волнуясь, и плотно сжал губы.