А дочь ее — мамой.
Стал двоюродным братом
Мальчишка упрямый.
Ты пришла
в относительно
мирное время.
Подрастай, егоза,
Да знакомься со всеми!
Поднимайся скорее
На резвые ножки
И шагай
от стола
По ковровой дорожке.
Для тебя
возле дома,
На детской площадке,
Встали тополи
Послевоенной посадки.
Если в детстве с тобой
Ничего не случится,
Ты, во-первых, должна
На «отлично» учиться,
Во-вторых, не играть
На родительских нервах,
В-третьих…
Ладно…
Пожалуйста,
Помни «во-первых»!
Не заметишь, Наташа,
Как станешь невестой.
Но попрежнему к знаньям
Любовь свою пестуй,
Ибо знанья,
Согласно теперешним данным,
Для невесты являются
Лучшим приданым!
Понимаешь,
отец не имеет
в излишке
Ни добра в сундуке,
Ни рублей на сберкнижке.
Но державу
на тысячи верст
протяженьем
Он считает своим
Основным сбереженьем!
Распростерлась она,
Себе равных не зная,
От Курильской гряды
До холмов на Дунае.
Развернулась под солнцем
И в дыме-тумане
От Гольфстрима
До синих ущелий Тянь-Шаня.
Ты получишь ее,
Как хозяйство хозяйка,
Как безбрежную даль
Острокрылая чайка.
И живи на здоровье,
Просторно и ярко,
Если будешь достойна
Такого подарка!
Миколас СлуцкисХорошо учись, мальчик!
Здание полустанка было небольшое, окрашенное в зеленый цвет, под железной крышей.
Со всех сторон оно было обнесено частоколом, выкрашенным в тот же зеленый цвет. С десяток приземистых яблонь в саду за оградой были сплошь усыпаны плодами. Под окнами ярко горели кусты «золотых шаров» — неизменных спутников осени.
В окно вагона видны были широкие, чуть подернутые дымкой поля; за ними вдаль уходила полоска леса с висящим над ней багровым солнцем. Через поле вилась узенькая пыльная тропка.
У станционной ограды, шевеля длинными ушами, вкусно похрустывала сеном гнедая лошадка, запряженная в простую крестьянскую телегу. Лошадка эта, как видно, и доставила единственных пассажиров на полустанок: высокую женщину, повязанную белым платком, и двух мальчуганов.
По небольшому, посыпанному щебнем перрону ходил худощавый, подвижной старик — дежурный по станции.
— Живей, живей усаживай ребят! — торопил он женщину. — Хватит уж, нацеловались!
Та, виновато глянув в сторону сурового старика, хотела было еще разок поцеловать старшего, но сдержалась и подтолкнула мальчика к вагону. Оглушительно загудел паровоз, внезапно нарушая глубокую осеннюю тишину.
Поднеся к глазам большую натруженную руку, мать смахнула слезу, блеснувшую на ее загорелой щеке. Не шевелясь, точно застыв на месте, провожала она глазами удаляющийся поезд.
Все громче постукивали и пели колеса. Мимо пролетали кочковатые луга, запаханное жнивье, облако пыли, поднятое стадом. Мальчики так и прилипли к оконному стеклу, разглядывали проносящиеся мимо, пока еще знакомые и близкие им места.
— Эй, мальчуганы, далеко едете? — обратился к ребятам седой старичок-лесовод. Маленький, сухонький, в очках, он говорил неожиданно громко, обращая на себя всеобщее внимание.
Заинтересовались ребятами и другие пассажиры: крупный, бритоголовый, с коротко подстриженными черными усами рабочий, внимательно перед окном читавший газету; молодая кругленькая колхозница-бригадир, направляющаяся на курсы; подтянутый военный, едущий домой в отпуск; старая, лет шестидесяти, женщина, не выпускавшая из рук большого узла.
Дети повернулись к пассажирам. Меньшой парнишка исподлобья глянул на лесовода.
— В Вильнюс, — застенчиво ответил старший. С виду ему было лет четырнадцать, но стеснялся он незнакомых, пожалуй, не меньше, чем его братишка.
— В Вильнюс? И малыш — тоже в Вильнюс? — удивился старик.
— Нет. В Вильнюс только я один… Петрюкас сойдет в Саргенай. Он меня провожает. — Старший мальчик говорил уже посмелее.
— И совсем не в Саргенай! — тоненьким голоском поправил его малыш. — Я до самых Пабаляй еду… вот!
— Вот тебе и «вот»! А как ты назад вернешься, Петрюк? От дому далеко… Серого волка не боишься? — поддразнивал мальчика старик.
— Петрюкас ведь пешком не пойдет, — серьезно объяснил старший. — В Пабаляй в восемь каунасский вечерний останавливается. Петрюкас с ним и вернется.
Волков оба мальчика пропустили, понятно, мимо ушей.
— А на билет деньги есть? — не переставал поддразнивать старик, которому малыш, очевидно, очень понравился.
Петрюкас снисходительно улыбнулся: старичок этот ничего не смыслит в поездах и мальчиках.
— Ему не нужно билета, — объяснил старший. По всему было видно, что он очень любил братишку и даже гордился им. — Все проводники и машинисты знают Петрюкаса…
— Все? — прикинулся удивленным старик. — Так-таки все до одного? Вы только подумайте!
За окном промелькнула будка стрелочника, пассажиры стали смотреть в окна. Старший мальчик, собравшийся было рассказать, как это Петрюкас подружился с железнодорожниками, замолчал.
— Саргенай… Может, выйдешь здесь? — забеспокоился он.
— Да не бойся, Винцас! Доберусь! — отозвался Петрюкас.
— Ладно. Только в Пабаляй не прозевай поезда, — согласился старший. Ему и самому, видно, хотелось побыть с Петрюкасом подольше.
— А женщина, та, что провожала вас, — это мама ваша? — сердито осведомилась женщина с узлами.
— Мама, — ответил старший.
— Вот отпускают детей одних… Еще попадет такой Петрюкас под колеса! — покачала она головой.
— Следующая станция — Пабаляй.
Петрюкас хотел было обнять брата — кто знает, когда они еще увидятся! — но смутился. Он вытащил из кармана блестящий складной ножик. Петрюкас даже взвизгнул от удовольствия — будет чем похвалиться перед товарищами, ведь ни у кого из них нет такого ножика!
Озорно глянув на старого лесовода, пугавшего его волками, Петрюкас стремглав кинулся к двери. Поезд еще тормозил, а он уже спрыгнул со ступенек и пустился к пыхтевшему на втором пути каунасскому вечернему.
— Вот это парень! — громко выразил свое восхищение рабочий, давно уже отложивший газету в сторону.
Пассажиры подвинулись, и Винцукас присел на краешек скамейки.
— Мальчик, а хороший у вас колхоз? — спросила женщина-бригадир, высыпая на колени парнишки горсть орехов.
— Еще бы! — не без гордости ответил Винцукас, хотя ему и не понравилось, что его назвали мальчиком. — Первый на весь район! Недавно было общее собрание, так дядя Каспарас говорил, что мы и по всей области должны быть первыми. Он так и сказал: «Не быть мне вашим председателем, если мы Гражишкинский колхоз «Пирмунас» не обгоним!»
Все пассажиры поняли, что дядя Каспарас — человек, видать, напористый, хоть гражишкинцев он до сих пор еще и не обогнал.
— А по скольку на трудодень получаете? — не унималась колхозница.
— По пять килограммов! — с нескрываемой гордостью отозвался мальчик. — А как уберем свеклу, еще выдадут сахаром и деньгами.
— Ого! — удивилась бригадирша.
Теперь она Винцукаса больше не называла мальчиком. Очевидно, уважение, которым она прониклась к колхозу, она заодно распространила и на самого Винцукаса.
— А коров сколько у вас?
— Матушка — член правления, говоришь?
Вопросы так и сыпались на парнишку, словно орехи из корзинки бригадирши, — он едва успевал отвечать.
— Гляди-ка, парень за словом в карман не лезет! — обернулся рабочий к девушке-бригадиру. — У вас в колхозе, небось, похуже? Что ты так к нему пристала с расспросами, а?
— Ну, уж и хуже! — отпарировала недовольная бригадирша. — С чего это вы взяли?
— Видать, что хуже, — поддержал рабочего и лесовод. — Ведь неспроста прилипла к парнишке, как смола.
Молодой военный тоже усмехнулся, и вот эта-то безобидная улыбка больше всего разволновала девушку.
— Да у нас сада одного пять гектаров, и пасека, и лен! — горячилась она. — Почему же это у нас хуже? Выдумают тоже!
— А электричество у вас есть? — смело перебил ее Винцукас. Тут у него даже глаза засверкали.
Колхозница, не отвечая, отвернулась к окну. Всем стало ясно, что электричества в ее колхозе нет. А перед электричеством, понятно, поблекли и пасека, и сад, и лен, которыми она только что так хвалилась.
Винцукас тотчас же принялся расписывать, как в прошлом году запрудили Русве, как у них в деревне на улицах засветились лампочки на столбах, как на ферме доят электричеством.
За окном уже заблестели звезды. В приоткрытые двери вагона потянуло холодом. Женщина с узлами, прикорнув у окна, задремала. Винцукас пристроил получше стоявший под скамейкой деревянный сундучок.
— Погостить в Вильнюс едешь? — спросил рабочий, внимательно наблюдавший за пареньком.
— Учиться! — гордо ответил Винцукас.
— А в какую школу? — вмешался лесовод.
— В железнодорожную… Хочу машинистом быть. — У Винцукаса даже глаза заблестели: — Из нашего колхоза уже несколько парней ушли в машинисты. Рипкусов Юозукас — уже настоящий машинист. А Ионукас дяди Каспараса — в кочегарах. В кочегары мне не хотелось бы, машинистом куда лучше. Юозукас рассказывал, что бывал даже за Москвой, у самого Урала… Где только он не разъезжал, каких только городов не видел! Хорошо ездить на паровозе!
— Выходит, стало быть, эти твои машинисты тебя и подбили? — спросил рабочий.
— Да… сначала, но потом уж я сам…
— А братишка твой тоже на машиниста готовится?