– Если уж мечтать, то о Лите и крытом фургоне, в котором мы все смогли бы уехать, – сказал Бен, пробивая путь к выходу, где скопилась уже толпа из тех, кто рассчитывал дождаться, пока погода улучшится.
– Билли Бартон! Ты-то, вообще, что здесь делаешь? – раздался вдруг совсем рядом с ними изумленный возглас, и тут же изогнутая рукоять трости уцепила Билли за воротник пиджака, и тот, обернувшись, оказался лицом к лицу с молодым фермером, который тоже пробивал себе путь сквозь толпу, а за ним следовали жена и несколько детей.
– Ох, дядя Эбен! Как же я рад, что ты тоже здесь! Я добрался сюда на своих двоих, но теперь вроде как захворал. Можно, ты меня довезешь? – уставился умоляющим взглядом Билли на фермера, с легкостью передоверив все свои страхи сильной руке, которая в этот момент тяжело легла ему на плечо.
– Да как твоя мать-то позволила уйти тебе так далеко одному? Ты ж только что после скарлатины. У нас все места заняты, но уж где-нибудь тебя приткнем, – ответила миловидная жена дяди Эбена, поплотнее укутывая младенца и жестом указывая двум мальчикам постарше, чтобы они держались поближе к отцу.
– Нет, я не один пошел. Сэма, правда, кто-то уже отвозит, но Бэб и Бен здесь. Вы не могли бы их тоже приткнуть? Они оба не очень большие. Много места им не потребуется, – прошептал Билли, решив позаботиться о друзьях, но лишь после того, как был обеспечен отъезд ему самому.
– Никак не получится. Тем более нам по дороге матушку еще надо забрать, а у нас и без нее уже под завязку. Давай-ка поспеши, Лиззи. Там вроде чуток утихло. Выбираемся отсюда по-быстрому, – устало произнес дядя Эбен, потому что поход в цирк всей семьей, в которой есть сразу несколько маленьких детей, – дело, как знает каждый, кто хоть единожды это попробовал, весьма утомительное.
– Бен, мне очень жаль, но для вас места нет. Я скажу маме Бэб, где вы, и, может, кто-нибудь за вами приедет, – торопливо проговорил Билли и покинул их, чувствуя себя из-за этого довольно подлым, хотя, останься он с ними, вряд ли им стало бы легче.
– Иди и не думай о нас. Со мной все будет в порядке, а с Бэб уж как повезет, – вот и все, что успел сказать Бен, пока Билли вместе с дядей и его семейством не исчезли в толпе, которая теснилась и толкалась, и как мужчин, так и мальчиков почему-то крайне веселило, когда их зонтики перепутывались с соседними.
– Нам нет никакого смысла пробираться сквозь эту кашу, – остановил Бен свою спутницу. – Выждем минутку, а после спокойно выйдем. Там настоящее светопреставление, – поглядел он на улицу, где лило стеной. – Пока доберемся до дома, промокнешь насквозь. Не знаю уж, как тебе это понравится.
– Да мне все равно, – ответила она и с беспечным видом стала раскачиваться на одном из оградительных канатов, все еще пребывая в плену эмоций от увиденного на арене и стремясь продлить ощущение праздника. – Мне так нравится в цирке. Здорово было бы постоянно здесь жить, спать, как они, в фургончиках и играть с милыми маленькими жеребятами.
– Тебе стало бы не так весело, особенно когда оказалось бы, что о тебе совершенно некому позаботиться, – начал было Бен, но осекся, привлеченный знакомой сценой, которая всегда разворачивалась среди цирковых после представления. Мужчины и женщины кормили животных, расставляли столы, чтобы поесть самим, или полеживали на сене, отдыхая, пока не настанет время вечернего выхода на арену. Увидев знакомое лицо, мальчик встрепенулся. – Держи, – быстро сунул он в руку Бэб поводок, на который пристегнут был Санчо. – Я вижу там знакомого человека. Может, он что-нибудь об отце мне расскажет. А ты стой и не двигайся с места, пока я не вернусь.
Унесся он пулей. Бэб лишь успела заметить, что целью его был какой-то мужчина, кормивший из ведра зебру. Санчо рванулся за хозяином, но Бэб остановила его раздраженным приказом:
– Нет уж, постой. До чего же ты надоедливый. Вечно таскаешься за людьми, когда им это совсем не нужно.
Санчо мог бы ей с полным правом ответить: «От такой же и слышу», – но так как был псом-джентльменом, то, подчинившись даме, уселся, смирясь, наблюдать за жеребятами, которые в это время проснулись и игриво выглядывали из-за спины мамы-пони. Бэб, привлеченная их смешными ужимками, привязала мешающий поводок к металлическому столбу, а сама прокралась под канат и начала гладить милого крохотного жеребенка мышиного цвета, который выказывал ей ответную приязнь тоненьким ржанием и выразительным взглядом карих глаз.
О несчастная Бэб! И зачем только ты отвернулась! О слишком ловкий Санчо! Зачем, на свою беду, развязал ты узел на поводке и унесся поговорить с бульдогом сомнительной репутации, который стоял у входа, приветливо виляя обрубком хвоста! О легкомысленный Бен! Почему не заметил ты вовремя грубого неприятного типа, который, прижав ногой к земле поводок, волочившийся следом за Санчо, спешно увел с глаз долой твоего любимца!
– Это действительно оказался Баскум, – сообщил, возвратившись, Бен. – Но он ничего об отце не знал. Эй, а Санчо-то где? – только сейчас спохватился он.
Лишь услыхав его дрогнувший голос, Бэб, занятая жеребятами, обернулась. Бен вовсю озирался по сторонам, словно речь шла не о собаке, а о малом ребенке, и на разгоряченном его лице все явственнее проступала тревога.
– Я где-то его привязала… Он где-то здесь… Рядом с пони, – запинаясь, выдавила из себя Бэб, в свою очередь озираясь по сторонам, но Санчо нигде на глаза ей не попадался.
Бен свистел, звал, тщетно бегал туда-сюда, пока какой-то праздношатающийся мужчина не бросил лениво:
– Если ищешь большого пуделя, лучше выйди наружу. Приметилось мне, как он уходил с какой-то другой собакой.
Бен вылетел из шатра, Бэб – за ним, их окатил ливень, но до ливня ли, когда уже понимаешь, что случилась беда. Главным было для них найти Санчо. Вот только, увы, они опоздали. И никто им не мог сказать, куда он исчез, ибо ни одна живая душа не обратила внимания на возмущенный вой пса, которого затолкали в крытую повозку и увезли.
– Если он потерялся, никогда, Бэб, тебя не прощу! Никогда! Никогда! – И, не удержавшись, Бен затряс девочку с такой силой, что светлые ее косички то взмывали вверх, то падали вниз, как рукоятки водяного насоса.
– Мне так жаль! Так жаль! Он вернется! Вернется. Ты же сам говорил, он всегда возвращается, – жалобно повторяла она, раздавленная чувством вины, раскаянием и яростным поведением Бена, который никогда прежде не был груб с девочками.
– Если он не вернется, не смей со мной разговаривать целый год. А теперь я пошел.
И, не находя больше слов, которыми смог бы выразить обуревавшие его чувства, он устремился вперед в мрачности и отчаянии, на какие только способно столь юное существо.
И девочку несчастней, чем Бэб, трудно было бы найти в тот момент, когда она побежала следом за Беном, шагая намеренно прямо по лужам, чтобы стать в наказание за свой ужасный проступок как можно мокрее и грязнее. Таким образом стойко миновала она первые две мили пути, глядя в спину Бена, который шагал перед ней, храня угрюмое молчание, подавляющее ее тем сильнее, что было оно с его стороны непривычно, а значит, подчеркивало, до какой степени он разгневан. Бэб жадно пыталась поймать хоть малейший признак, что Бен оттаивает, но не улавливала ничего хоть сколько-то для себя утешающего и горестно размышляла, сможет ли вынести, если его угроза всерьез и он целый год не станет с ней разговаривать.
Вскорости, правда, ее полностью поглотили собственные беды. Ноги промокли и заледенели. Тело от усталости ныло до резких болей. И голод ее уже мучил до головокружения, потому что попкорн и орехи не слишком сытная пища. Волнения, пережитые за сегодняшний день, были ей совершенно внове, и теперь, когда все закончилось, она мечтала только лечь и уснуть. И путь от цирка до дома казался вдвое длиннее пути от дома к цирку, ибо туда шагала она в предвкушении радости, а возвращалась усталая, придавленная чувством огромной вины и ожиданием встречи с расстроенной ма. Ливень утих, сменившись унылой моросью, задул пронизывающий восточный ветер, путь по холмистой дороге, похоже, с каждым новым шагом ее усталых ног не сокращался, а, наоборот, увеличивался. И как итоговую черту подводила ее страданиям и мучительным сожалениям быстро шагавшая впереди фигура в синем фланелевом костюме, угрюмо молчавшая и даже ни разу не оглянувшаяся.
Ни в одной повозке, которая проезжала мимо, места для них не находилось. Зато мальчики и мужчины щедро, с веселым гоготом, отпускали шутки по поводу «нищей парочки». Промокшие и грязные, Бэб и Бен действительно походили на юных бродяжек, и не было с ними храброго Санчо, который мигом заставил бы глумящихся наглецов попридержать языки. Лишь в одном существе нашли они искреннее сочувствие. Огромный ньюфаундленд, бежавший за экипажем, остановился, приветливо завилял хвостом и немо явил им поддержку, с удивительным дружелюбием глянув на Бэб и ткнувшись влажным холодным носом Бену в ладонь. Мальчик, вздрогнув, ласково потрепал его по мохнатой голове, и глаза ему застлала завеса такого густого тумана, какой не бывает даже при сильном дожде. Поэтому он не видел, как пес, еще раз вильнув на прощанье хвостом, понесся дальше и исчез вдали.
Бэб под участливым взглядом незнакомого пса совсем раскисла, и горе о дорогом потерянном друге Санчо накрыло ее с такой силой, что она оказалась уже не в силах сдерживать слез. Тихие ее всхлипывания донеслись до Бена. Он глянул украдкой через плечо назад. Сердце его при виде объятой несчастьем подруги екнуло, и, пусть еще не готовый простить ее, он все же смягчился до такой степени, что тоном, каким извиняются за чрезмерно проявленную суровость, сказал сам себе:
– Девчонка, конечно, она непослушная, но, полагаю, достаточно сожалеет. Как дойдем до того дорожного указателя, заговорю с ней. Но помирюсь все равно не раньше, чем Санчо вернется.
На деле, однако, он оказался гораздо лучше, чем декларировал в этом кратком, обращенном к самому себе монологе. Стоило Бэб, ослепленной слезами, споткнуться о камень и ухнуть в заросшую крапивой канаву, как он моментально ее оттуда извлек и начал изо всех сил утешать, прибегая ко всем имевшимся у него на тот момент средствам. Только вот она уже никаким утешениям не поддавалась и продолжала уныло реветь, заламывая обожженные крапивой руки и обливаясь слезами, которые крупными каплями скатывались по ее щекам с той же скоростью, с какой по дороге бежали грязевые ручьи.