— Что, нечисть, жрать захотелось?
Прячут глазки тела-пассажирчики, ближе к лицам подносят дешёвые романы. Запах грязного тела щекочет им ноздри, кажется, что он впитывается в поры. Тела нервничают.
— Денег давайте, сытые сволочи. Расселись тут…
Нищенка последовательна, никуда не спешит. Впереди холодная московская ночь в подворотне Сиреневого бульвара. Сверлит острыми глазками публику (может, где-то что-то плохо лежит), передвигается, как на охоте, мягко.
Михаил Иванович тем временем закипает. Розовые кулачки обнаруживают присутствие вен. Теплокровные мы да мягкотелые. Поберёг бы себя старичок, ведь через пятнадцать минут одну трамвайную рельсу перейти нужно.
Нет же, бунтует дух, переполнена чаша.
— Развелось вас тут! — выплёскивает негодование Михаил Иванович. — Я всю жизнь в болотах службу нёс, чтобы теперь вас, дармоедов, кормить! Пошла вон отсюда!
Старик поднимает смешной кулачок и машет им в воздухе. Жёлтые усики на круглом лице встают дыбом и шевелятся.
Нищенка на секунду теряет контроль, но тут же ориентируется и бросается на пенсионера, сопровождая нападение самыми скверными эпитетами.
Вагон медленно подъезжает к открытому перрону.
— Станция «Измайловская». Уважаемые пассажиры, выходя из вагона, не забывайте…
Михаил Иванович и нищенка с ребёнком в руках, ощетинившись, пляшут, брызгая слюнями.
— А! — бросается в наступление мужчина.
— Ш-ш-ш! — скалится женщина, отступая.
— А! — кричит ребёнок.
На улице глубокий вечер. В парке за забором метро гуляют влюблённые пары, слышится пьяная речь. Большая Луна над лесом томится в скорбном ожидании утра.
Ветер приносит в вагон метро прохладу и сырость.
Баталия продолжается. Раскрасневшийся Михаил Иванович, обидевшись за всех славян разом, пытается как можно глубже воткнуть нож оскорблений в несчастную грязную оборванку. Но нищенка, вопреки убеждению о всеобщей женской слабости, давно обросла чешуёй, и даже дитё на руках не мешает её обороне.
Офицер запаса, уважаемый всеми своими родственниками пенсионер, раздосадованный, почти побеждённый морально, хватает женщину за кофту и резким толчком выдворяет вон. Тут же ворота вагона слипаются, отрезая возможность конфликту продолжаться.
Публика внутри начинает хлопать в ладоши: «Так и надо этим попрошайкам!»
Тело, жалкое, потное, чувствует, как под его ногами растёт пьедестал. Михаил Иванович через четыре минуты будет раздавлен, теперь же высоко поднимает холёный подбородок. Он святой в глазах пассажиров. Жаль, что за подобную святость сложно наказать в уголовном порядке.
У-у-у! Электричка с грохотом въезжает в туннель.
Тело поворачивается к окну с надписью «Не прислоняться». Михаил Иванович смотрит на своё отражение в стекле и видит Бога…
Открой рот, я хочу убедиться, что у тебя есть язык
Учредитель сидел на кресле и курил. Его холёное лицо несло на себе тяжесть только что выпитой банки пива: «Проходи, редактор, садись. Сейчас я буду засовывать жало в твоё творчество. Я тебе, быдло, напомню, кто здесь заказывает рок-н-ролл…»
Учредитель берёт полными пальцами гранки свежего номера. Кажется, что уже в этот момент листы становятся грязными.
Девяносто восьмой год… Оренбург. С коллегой журналистом тащим по ступеням завёрнутый в штору компьютер. В газете сменился собственник. Кабинеты редакции того и гляди опечатают. Журналисты в спешке уничтожают всё мало-мальски ценное — все черновики, записи, информацию на жёстких дисках. Спешим утащить из офиса личный компьютер моего коллеги.
— Так, — охрана перед выходом тщательно изучает разрешение на вынос объёмистого тюка. — Макулатуру, значит, выносите? Тут в бумаге макулатура значится.
— Да-да, макулатуру, — отвечаем, и в этот момент на пол громко падает компьютерная мышка.
Один из охранников подмигивает:
— Вот она ваша гласность, борзописцы! Идите, ребята, с Богом!
Учредитель не спеша перелистывает страницы газеты: «Нет, вы недостаточно меня облизываете. Чаще надо облизывать, и… с чувством, что ли…»
Смотрю на его лицо, в эти надменные очки: «Сколько лет ты пьёшь мою кровь? Десять, двадцать?»
Двухтысячный год. Москва. Третью неделю вызваниваю высокопоставленного чиновника на предмет интервью. Наконец, ленивая в доску секретарша делает одолжение и соединяет меня со своим шефом:
— Ну всегда, когда я с похмелья болею, пресса атакует. У меня своих средств массовой информации достаточно, чтобы с вами ещё разговаривать. Впрочем, напишите текст интервью сами, я потом внесу коррективы, и вы опубликуете…
Учредитель наконец доходит до последней страницы газеты. В моём сердце, которое вывернуто наизнанку, несколько десятков ножей.
— Слабо, очень слабо, — делает заключение владелец. Давай-ка свою душу, я сейчас ей пообедаю.
Кто сказал, что мы рождены для счастья? Мы временные редактора чужих газет. Мы читатели, потребляющие всю эту лажу. Мы обычные, честные люди…
— Открой-ка рот! Ого! Да у тебя там язык. Смотри, никому его больше не показывай!
Столица требует интима
Лето только начиналось, но даже самый сильный дождь уже не мог отмыть воздух от пыли. Солнце, потея, цеплялось за выжженную степь и корчилось от осознания собственной жаркой силы. Одинокий пепельно-грязный карагач, на грех выросший среди мертви, не находил в себе силы шевелить ветвями, и листья его сжимались в узкие трубки.
Даша пятый раз за свою короткую жизнь смотрела в окно, но раскинувшийся перед её детскими глазами пейзаж не разжигал любопытства, а казался серым и скучным.
Тихо стукали мамины спицы, отсчитывая улетающие навсегда секунды дарьиного детства, и потрёпанная кукла одним целым глазом смотрела с антресолей на семейство, будто по-человечески прочувствовала повисшую в воздухе тоску.
Со стуком спиц шли годы, но за окном на задних лапах по-прежнему стоял суслик и любовался всё тем же пожухлым карагачом.
Где-то далеко жизнь имела обыкновение меняться. Там за горизонтом росли настоящие полевые цветы, в туманной дымке оптом рождались принцы на белых авто с красными номерами. Здесь же один-единственный жених на весь околоток опять терзал свою пьяную пятиструнку и срывающимся голосом вторил скрипу несмазанной своей телеги.
Даша собиралась скоро, ибо боялась, что не сможет уйти. Её давно влекла столица, она шла воевать за своё счастье.
Быстро пожелтели деревья, на мостовых выступила изморозь. Дарья стояла под мигающим жёлтым светофором и пыталась продать мамино колечко. Очень хотелось есть, но решительно не на что было позволить себе такую роскошь.
— Ну, купите кольцо, — канючила она, обращаясь к проходящему мимо парню. — Настоящее серебро, я не обманываю.
Юноша, видно устав от такого напора, полез в кошелёк, засунул банкноту Дарье в блузку.
— Смотри не пропивай! — назидательно пригрозил он и, не взяв побрякушки, скрылся в подворотне.
Счастливая девочка спешит в общагу к подруге, нагибаясь по пути за большим и аппетитным окурком. Ей нравится ночь, этот таинственный полумрак арок, мостов, этот дёшево сверкающий неон. Она почти счастлива и с трепетом сжимает в кармане хрустящие деньги.
Подруга опять не открыла дверь, и Даша осталась дремать на койке у вахтёра. Он очень интересный парень и знает много поэтических слов. Его рука нежно поднимается от дарьиного колена, а губы нашёптывают что-то из Канта. Что же поделать, столице нужен интим. Дарья в блаженном полузабытьи сгибает сильными пальцами дужку железной кровати. Пальцы её были сконструированы для коровьего вымени, длинные, цепкие, они теперь совсем не востребованы.
Утром у девушки последний экзамен. Перед тем как уснуть, она представляет себе грузную фигуру председателя комиссии. Улыбка озаряет дарьино лицо, ибо очень хочется ей завязать его галстук на своей милой ножке.
Спустя три дня она уже лезет в квартиру к учёному мужу по водосточной трубе, приводя в восторг престарелых завсегдатаев дворовых скамеек. Вот и балкон, обескураженный педагог, краснея, пытается что-то объяснить другой институтке, которая пришла часом раньше.
Очередная ночь сменяется дождливым утром. Мокрый рассвет рдеет над серой новостройкой, гасит тусклые звёзды и яркие вывески. Выброшенный на обочину жизни, я просыпаюсь в кювете от шелеста шагов и вижу, как тысячи Даш с надеждой бредут за своим долгожданным счастьем…
«Товарищ капитан, у меня сессия… с понедельника»
Часть первая
Вчера сдали первый экзамен. Рассуждали об Аграновском и Кише. Пили пиво и кофе. Курили и пели. К часу потекли на свежий воздух. К утру находили себя у отопительных батарей.
Солдат проснулся рано. Рядом валялись книги и шпроты. Стакан с водой прилип к крышке стола. Перевёрнутое варенье распространяло по комнате запах дома и тепла. Эстеты дрыхли вповалку.
— Сегодня парко-хозяйственный день, — заявил воин, тормоша за плечо сладко спящего Макса. — Ты моешь посуду, мы с Тараканычем займёмся остальным.
Макс был в состоянии крайнего возбуждения. Его маленькое кривое лицо по обыкновению розового цвета сейчас вобрало в себя всю гамму пурпурных оттенков. Раскосые глаза рассыпали вокруг искры, тонкие злые губы обнажали маленькие прокуренные зубы.
— Да какого чёрта ты здесь солдафонить начал! — кричал он, и в этой фразе сливалось воедино всё присущее его натуре пренебрежение к окружающим.
Тараканов, вечно воспринимающий действительность через завесу сна, почёсывал мятый затылок и кивал головой.
— Зачем со своими законами в чужой монастырь? — дополнял он вскипающего Макса.
Часть вторая
День, окончательно изрезанный суетой, спешил покинуть Свободный. На посёлок прессом неуклонно ложилась ночь. Скрашивая убогость облезлых домов, она заглядывала в окна и шумела последним альбомом «Агаты Кристи», который весь вечер гонял у себя дома упившийся в зюзю старший прапорщик запаса. Город-тюрьма с ироничным названием Свободный прожил и выплюнул ещё один день и медленно, со столичной важностью приготовился ко сну. Редкий гражданский, словно перебежками, пересекал улицу, и она опять приобретала своё безлюдное состояние.