В местной прокуратуре служили четверо солдат срочной службы. Один из них — водитель, который с утра уходил в автопарк, а вечером возвращался уставший, пахнущий бензином и мазутом. Трое других срочников работали в конторе, в любое время суток готовые выехать на место происшествия и помочь следователю выполнить необходимые процедуры.
В этот вечер шеф задержался на работе дольше обычного.
— Разрешите, товарищ капитан? — солдат просунулся в дверь начальника.
— Входи! — несколько нервно и недовольно заявил старший помощник военного прокурора.
— Товарищ капитан, у меня большая проблема, — рядовой, явно нервничая, осёкся.
— Ну, быстрее! — не сдержался командир.
— Товарищ капитан! У меня сессия с понедельника. Я бы очень хотел… мне нужно на ней появиться.
Капитан открыл верхний ящик своего стола и, покопавшись, отыскал среди прочих бумаг тоненькую брошюрку «Закон о статусе военнослужащего». Через несколько секунд солдату пришлось терпеливо прослушать выдержку из этой книги. Суть в том, что сессию солдат срочной службы сдавать не имеет права.
— Товарищ капитан! Мне нужно сдать эту сессию. Образование — это главное, я не так долго собираюсь жить, чтобы терять время. Я прошу от вас человеческого понимания, — солдат выпалил это на одном дыхании и сделал вздох, чтобы сказать ещё что-то, но неожиданно понял, что козырей у него больше нет.
Капитан вскипел окончательно:
— Какого понимания ты требуешь от старшего помощника военного прокурора?
Оба собеседника замерли, и каждый из них оценил уникальность только что произнесённой фразы.
— Ладно, — смягчился капитан. — В понедельник поедешь к себе в полк и решишь вопрос с командиром. Больше я не хочу разговаривать на эту тему.
Отношения с командиром у нашего героя сложились хорошие. Около полугода назад, когда полковник пришёл в прокуратуру и ожидал своей очереди у кабинета следователя, солдат предложил офицеру чай. В этом не было ни подхалимства, ни заискивания — так было принято в конторе. Правила гостеприимства. Тем более на улице стояла зима со свойственным этому времени года морозом.
— С удовольствием, а если положишь сахар, то я вообще буду очень рад.
— Да и к чаю найдём что-нибудь вкусное, — ответил солдат.
— Нет, — удручённо заметил полковник, — к чаю не надо ничего. Я не могу прийти домой сытым: жена не поймёт, подумает, что был у любовницы.
— Некоторым жёнам было бы полезно знать, — совершенно непринуждённо заявил солдат, — что их мужья нужны ещё кому-то.
Юноша не знал, насколько точно он попал в цель. У полковника действительно семейные дела не клеились, и он изумился прозорливости и остроте ума солдата.
— Яйца курицу… — после длительной паузы выдал офицер. — Но очень мудро. В каком полку служишь?
— В вашем, товарищ полковник, в вашем…
Расстояние от прокуратуры до полка было солидным, и солдат искренне проклинал себя за то, что опоздал на военный «бэмс», возивший офицеров на площадку. Рядовой шёл, гулко топая по бетонным плитам, впереди маячила призрачная перспектива оказаться на воле.
— Товарищ полковник! Здравия желаю! Разрешите?
— Входи! — командир полка сидел за столом и изучал какие-то бумаги.
— Товарищ полковник, у меня личный вопрос. Я хотел бы взять отпуск по семейным обстоятельствам или что-то вроде. У меня сессия…
— Так, солдат, кругом! Наклони голову. Где кантик, почему не стрижен? Ликвидируешь недостатки внешнего вида, тогда и разговаривать будем!
— Да, причёска у тебя будет не студенческая. Без лесенок такими ножницами не подстрижёшь.
— Ерунда! Кромсай побольше. Ты же знаешь, что хороший солдат — лысый солдат. Так во всяком случае полагает наш комполка.
В зеркале отражалась наполовину выстриженная голова — два больших глаза, впалые щёки, и будто не было более ничего на лице. «Как там мои однокурсники? — думал мальчишка. — Поди жизнь у них интересная. Вот бы сейчас мне к ним попасть. Даже не верится, что получится».
Утренняя электричка. К стеклу прижимается юноша и смотрит в окно. В серой, холодной раме, однако, видятся лишь застиранный пуховик, старые джинсы, парадные армейские башмаки…
Трактат о музыке
Прежде чем войти в контекст повествования, автор считает необходимым определить ряд постулатов, которые он воспринимает как данность.
Постулат № 1. Автор считает детство самой мудрой ипостасью человека, когда ещё не разорвана связь с космосом — золотое время личности, самое творческое и интересное. Руководствуясь этим умозаключением, автор старается не испортить, не навредить, не уничтожить.
Постулат № 2. Автор считает справедливой теорию превосходства генов над воспитанием. Автор видит сны своих предков, а дети автора смотрят сны автора. В этом глубокая теория вечности — от праотцов к потомкам. Именно поэтому автор считает основной задачей воспитания наглядную демонстрацию многообразия мира и объяснения общепринятых правил игры, полную несостоятельность приобретения качеств, которые не дала природа.
Постулат № 3. Автор подозревает, что есть какие-то различия между музыкой, живописью и словом, но не умеет видеть этих различий. Именно поэтому автор не состоятелен в определении, где кончилось слово, а началась музыка. Автор считает, что нет особого смысла в проведении чёткой грани между этими понятиями. Всё это умение чувствовать, воспринимать и видеть.
Постулат № 4. Автор подвергает сомнению практику и теории массовой музыкализации детей и приобщения их к музыкальному эстетизму. Автор считает, что в тонкой сфере искусства возможен только сугубо индивидуальный подход к каждому ребёнку. Нет ничего преступного в «мальчиках-зайчиках», выстроенных в ряд на детском утреннике, которые открывают рты под Шаинского. Но к музыке это торжество тщеславия — детского и взрослого — не имеет никакого отношения.
Постулат № 5. Автор считает, что к одной и той же цели нет одинаковых путей. Поэтому всю технологическую теорию по воспитанию автор подвергает сомнению. Теоретики «от» и «для» образования — «ловцы снов», которые веками пытаются описывать волос, если брать образ Милорада Павича. Есть главная составляющая воспитания — любовь. А всё остальное — вторично и индивидуально.
Постулат № 6. Автор считает уголовным преступлением всякую модернизацию образования в России, ибо подобные ротации ничего общего не имеют с модернизацией образования. Это глобальная трата государевых денег под благовидным предлогом. Модернизация образования в России возможна только через прямую поддержку креативного мастера у рабочего «Петроффа», минуя жирную прослойку местечкового аппарата.
О, музыка! Что может описать её воздействие на наши души? Как охарактеризовать ту вибрацию, которая возникает под рёбрами при первых звуках чего-то стоящего? Где эта категория стоящего? В наличии этой самой вибрации под рёбрами?
Почему мой ребёнок ещё до рождения успокаивается под звуки «Времён года» Вивальди? Почему, родившись, представляя мир ещё в перевёрнутой форме, прекрасно внимает звукам корявой, но искренней папиной колыбельной? Может, как раз благодаря этим напевам, на невербальном уровне мы вели тот глубокий диалог, который сложно облачить в слова.
Музыка. Что это: механическое воздействие звуковых колебаний на желудочки сердца или что-то большее? И почему одно и то же заставляет вибрировать и меня, и этого иностранца по правую руку. Он даже перестал улыбаться своим отбелённым ртом, полным жвачки.
На сцене своя жизнь, такая «другая», далёкая, ненастоящая. И язык родной для Верди. А вроде как и понятно всё. Без глупого надстрочника над сценой.
Я трепетал, глядя на работу греческого дирижёра. А позже в подсобной, пока помреж варила какао в замызганной кастрюле для вечерней «Кофейной кантаты» Теодора Курентзиса, звезда, одарённый юноша грек рассказывал мне о своей доброте. Его в попытке произвести впечатление на малознакомого правдоруба несло на сентиментальные темы про билеты, которые он бесплатно оставляет в кассе для студентов музыкальных вузов Москвы. Я мало имею терпения, даже перед угрозой обострения отношений с Грецией, и пресекаю его ломаный русский:
— Теодор, ты только что убил на моих глазах всё доброе в своём поступке.
Вот почему я, любя музыку, часто презираю музыкантов. Или, ценя веру, не ценю её служителей. Без огульного обобщения, но в подавляющем большинстве.
Я не стараюсь преподнести глубинные азы ни в одном из искусств своим малышам или поставить им профессионально голоса. Мне не нужно специально ориентировать их на творческие профессии. Хотя, если они предпочтут таковые, не встану «на пути у высоких чувств». Я лишь пытаюсь привить им слух, вкус, научить отделять зёрна от плевел. Я, как умею, помогаю понимать, помогаю чувствовать, даю возможность трогать и экспериментировать.
Нижний Тагил не был добр ко мне с первой ночи знакомства, когда нас полупьяных высыпали на плац перед зияющими дырами полукруглых окон казарм. Скоро, через день — два, кончилось всё, чем можно было дымить. Восемьдесят голодных духов жадно втягивали ноздрями дым сигареты сержанта:
— Кто играет на гитаре? — старослужащий был мелким на рост, но крупным бычью. Он только что снял с кого-то новые сапоги. Свою рухлядь приспособил взамен. Мы смотрели на него, как овцы на мясника. И тут меня кто-то сдал: «Он играет».
— Что играешь? — поинтересовался сержант.
Я перечислил.
— Научишь? — он хлопнул меня по плечу.
Ему никак не удавалось поймать ритм этого пресловутого боя правой руки. Я показал ему всё медленно, быстро, фрагментами и целиком. Он злился, я трепетал. Он пробовал ещё. Гитара звенела убитой медью и треснутой декой. Я злился.