Вижу: юноша в костюме за тысячу баксов с ценником вместо медали тащит за волосы слепую старуху. Впрочем, та тоже не промах. Плюётся с чувством в разные стороны, надеясь попасть на столь аккуратный костюмчик. Сотовое сердце юнца не терпит обиды. Он не хочет залезть в автобус последним.
Вижу свой дом. У калитки злой пёс по кличке Пеня подавился моим пустым портмоне и ищет услады для бурно текущей из пасти слюны.
За поворотом вторник. Факел изрядно потрёпан, но продолжает коптить, освещая дорогу. Выхода по-прежнему нет из тёмного грота, и не видно даже намёка на оный.
Девочка лет восьми тычет палкой в раздавленный белым «Пежо» труп несчастной синицы. Смех разносит по улице её маленький ротик.
Дальше среда, но силы уже на исходе. Вижу на площади шоу и сотни различных плакатов.
Здесь же от голода умер старый Учитель, и оказался он втоптанным в белые плиты. С ним и погибла великая тайна науки. Но никто не заметил, все ждали шамана и бубен. Ритм — это жизнь, и неважно, откуда он льётся.
Вот и четверг, по-прежнему чёрные стены вокруг. Хочется света, но нет его вовсе. Мир исчерпал батарею на этот момент. Хочется быть оптимистом в свои небольшие годы, но кажется это самым наивным и сложным.
Где же ты, птица, что в сердце вонзаешь надежду? Может, тебя подкупили те кони, что держатся стаей? Их не прельщает убогость и серость темницы. Им безразлично, что место их в стойле. Все повылазили в хаосе этом из дырок. Это хозяева мрака, их тени повсюду. Вот они шествуют важно к священному месту. Путь их отмечен смердящею лентой лепёшек. Боязно встретиться с сим табуном на тёмной дороге. Меры их коротки, зубы остры, а копыта вмиг превращаются в когти при встрече с добычей.
В пятницу понял, что выход всегда существует. Вера людская спасала веками народы. Чувствую, гаснет мой факел и мрак наступает с львиным оскалом. Ноги работать совсем отказались, ползу. Запах кадила доносится с каждой секундой яснее. Вижу священника с очень недоброй улыбкой.
— Что тебе, сын? — вопрошает он, нагибаясь.
— Веры, отец! Мой факел погас, я погибну!
— Веры? Прости, я с детства был атеистом.
Р.S. «И увидел я мёртвых, малых и великих, стоящих перед Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мёртвые по написанному в книгах сообразно делам своим»…
Я вернусь…
Электронное табло часов показывает полночь. Плащ, изрядно вымокший, прилипает к пустому желудку. Дорога к дому, тебя там ждут: «Мам! Я хочу есть и спать». Тарелка горячего супа, в которой отражается люстра. Веки отяжелели.
Сон поможет мне встать завтра на ноги и уйти. Уйти в день: «Моя дорога ведёт к Солнцу!» Я путник…
Мама, корвалол стал твоим повседневным блюдом. Твой сын идёт к свету, прости, если сможешь. Он забыл, когда последний раз помогал тебе. Приходя домой, разувался в зале, чтобы не шлёпать по коридору босиком. Он не помнит, когда последний раз заглядывал в учебники. Зачем?
— Мама! Я ищу себя.
Слёзы скоро проделают бороздки на твоих щеках. Дождь разбил сердце. Знай, сын ищет свой путь. Он вернётся с запахом ночи и на все твои вопросы будет отвечать односложными предложениями. Не ругай его. Он создан Богом. Он не от мира сего. Он ищет себя… Сон поставит его на ноги, чтобы завтра он продолжил путь. Сын живёт так, а твоя участь…
Я врал тебе. Помнишь, сказал, что в кино задержался? Нет! Я лгал. А синяк под глазом — это не комары покусали. Если бы ты знала всё… Мама! Ты всегда думаешь о сыне лучше, чем он есть на самом деле. Я… чадо.
Вернусь сегодня позже обычного. Приготовься…
В моей лестнице не хватает всего лишь ступеньки, чтобы доползти до Солнца, но я добьюсь своего.
Не плачь. Я вернусь.
Хроника пикирующего времени
Вместо автобиографии
— Ты у меня кто? — в гневе вопрошал отец, перекладывая ремень в другую руку.
Я знал, что не узнаю свой голос, если попытаюсь сказать это сокровенное слово «мужик».
Девяностый
— Ты в группе риска, — говорил капитан, тыкая в меня, рядового, пальцем. — Ты, как он, так же будешь валяться в своей прихожей с дырявой головой. Нельзя давать волю эмоциям, солдат!
Впрочем, офицера интересовало другое. Он нервно смотрел на часы, уже практически поедая тот плов, который утром пообещала ему жена.
Два часа назад вернувшийся из школы четырнадцатилетний ребёнок увидел в коридоре лежащего на полу отца. Подумав, что последний опять перебрал лишнего, шкет повесил на привычный гвоздик ключи и включил свет.
В два ноль пять мальчишка уже бежал по центральной улице, и в глазах его не было ни капли рассудка.
Полтора часа назад несколько человек в форме аккуратно поднимались по лестничным пролётам, изучая красные отпечатки детских ног на пыльных ступенях.
Скоро приедет эксперт и брезгливо будет вертеть тело, описывая важные, по его мнению, моменты и нюансы.
— Смотри, смотри, — скажет мне плотно пообедавший капитан, — это тебя научит понимать, что такое жизнь.
Восемьдесят девятый
Заместитель редактора газеты «Новое поколение» Александр Иванович Аверьянов традиционно попросил «двадцать два слова по газете». Я заранее спрятал глаза, и уши мои налились свинцом.
— Как обычно, Денис Евгеньевич занимается ерундой. Я более не намерен… Что это за тема?.. Нужно больше. Как это понимать? — увлекается замредактора оценкой моего творчества.
Полчаса спустя лучший друг, фотокорреспондент Олег Рукавицын, успокаивая, произносит до боли знакомое:
— Ну ты кто, Ден?
— Я мужик, — говорю, и что-то внутри крепнет.
Девяносто восьмой
— Нет, журналистика тебе очень быстро надоест, — убеждала мама, разглядывая мои рисунки в только что вышедшей книге уже известного нам Александра Ивановича, в прошлом замредактора «Нового поколения», а ныне редактора газеты «Оренбургская неделя». — У тебя другой путь. Когда ты в последний раз брал в руки кисточку? Забыл? Да! Забыл! Живопись, понимаешь, это вечное. Ты ведь с таким удовольствием бегал в художку. Вспомни. С этой журналистикой ты деградируешь, превращаешься в загнанную собаку. А живопись… И дедушке было бы приятно видеть, что его дело подхватил внук. Ещё плова?
— Нет, хватит. Ты случайно не помнишь, куда я дел свой диктофон?
Девяносто девятый
— По итогам года лучшим в области стал фотокорреспондент областной газеты «Оренбуржье» Денис Рябцев…
Я не чую ног. Надо встать и получить грамоту. Краснею и заставляю себя пробираться через ряд кресел, но двигаюсь скорее рефлекторно.
Подарили цветок гвоздики, конверт с деньгами. Возвращаюсь на своё место и жду оклика, что подразумевался другой Денис Рябцев, а не я.
Девяносто третий
— Ты что, — почти кипел Виктор Дрындин, к тому моменту будучи отчисленным из-за русского языка. — Уральская школа журналистики самая классная. Москве и не снилось. А твоё «Новое поколение» только радо будет. Поступишь, и тебя сразу переведут на полную ставку.
Ещё два года назад я называл Витьку на «вы». Его мнение, редактора областной газеты для подростков, было чем-то значимым и весомым.
— Чёрт с тобой, Дрындин, — сказал я, окончательно определив для себя план на оставшуюся жизнь. — Свердловск, так Свердловск.
Две тысячи второй
Москва. Пробка. Корю себя за то, что не пошёл до метро пешком. Каждая минута опоздания на работу будет стоить мне десяти рублей. Рядом дама в стареньком лисьем полушубке. Троллейбус трясёт, и она то и дело прикасается ко мне плечом. На моём чёрном пальто остаётся куча рыжих волос, вылезших из её дохи. Ругаюсь про себя. В метро выясняется, что месяц закончился и надо продлить проездную карточку. Очередь к кассе невообразимо длинна. Все так же, как и я, спешат. «Курская», бегу, путаясь в полах пальто. За две минуты пробегаю пятьсот метров от метро до работы. Так в Москве спешат на работу редакторы цветных журналов…
Восемьдесят первый
— Что? — кипела Петрова. — Времени нет выучить Present? До каких пор ты будешь оставаться шалопаем? Значит, писать стишки в газету время есть, а учиться нет? Вон отсюда!
Француженка вытянула тонкий палец в сторону двери. Как и большинство учителей, она любила меня, но это не мешало ей каждый урок устраивать мне переменки. В коридоре натыкаюсь на классную даму.
— Опять? — спрашивает она въедчиво. — Интересно, за что на этот раз?
— За стихотворение в «Пионерской правде», — не краснея отвечаю я.
Девяносто седьмой
— Теперь я выскажу «двадцать два слова по газете», — повторяю слова Александра Ивановича, которого по праву считаю своим учителем. Первая моя летучка в должности ответственного секретаря газеты «Новое поколение».
Вижу, что старые коллеги притихли. После моей краткой речи одна из недовольных назначением корреспонденток пишет заявление об уходе по собственному желанию.
— А я с тобой, — поддерживает меня Рукавицын.
Девяносто первый
«Сжигая мосты за собой», — напеваю себе под нос.
Подходит сержант. С нескрываемым любопытством оглядывает меня с ног до головы. Он ещё не знает, что я дембель, но что-то подсказывает ему: «Веди себя осторожно». Не знает он также, что неделю назад, когда я отгладил уже «гражданку» на ДМБ, следователь случайно прочитал лежавший в моей тумбочке рассказ о прокурорской службе и тут же решил вместо дома отправить неблагодарного солдата в полк.
— Кто ты? — спрашивает сержант.
— Тебе по уставу или как придётся? — отвечаю вопросом на вопрос.
Тяну время, давая ему как следует заглянуть мне в глаза, и сквозь зубы, небрежно кидаю:
— Я русский солдат.
Две тысячи второй
— Я в столице. Давай встретимся на «Измайловской» через час.