— Смотри, собака шла по нашей лыжне. Какая-то с небольшим клиренсом. Видно, где пузом снега касалась.
— Такса, поди, — выдаёт дочь. — Будь аккуратнее, папа, вдруг она лыжниками питается.
Однажды в пьянящей молодости я нёс по Туркестанской двенадцатиструнную гитару к другу, чтобы спеть давно знакомый репертуар рок-н-ролла. Это было приблизительно в тот год, когда на этой же улице работник милиции задержал приверженца красного ретро из законодательного органа с кисломолочной фамилией. За это силовик был публично наказан, а патриот продолжил парение на статусной федеральной корке, пока не случился коллапс с квартирами в столице и его сердце на этой почве не перестало стучать. Но речь не об этом. Речь о заветах молодым: «Дети мои, послушайте главную заповедь отца вашего! Никогда не забывайте перчатки дома, когда несёте к другу зимой гитару без чехла!».
Я всю жизнь замерзал, с самых ранних лет, когда мир для меня был высок, а я любовался им с высоты своих советских санок. Вот отец везёт меня в ненавистный детский сад, обездвиженного, заплаканного, закутанного в мамин пуховых платок, из-под мотни которого торчат только два обезумевших карих глаза. Пахнет чем-то сладким, значит, сейчас услышу скрежет полозьев по асфальту — будем пересекать улицу Выставочную. В те годы на месте современной энергетической высотки на Аксакова стоял облупленный забор, из-за которого вечно текли умопомрачительные карамельные запахи. Позже с пацанами околотка мы твёрдо верили, что именно там делали всю газированную воду города. Но речь о зиме и холоде. Надо быстрее зажмуриться, потому что через мгновение позёмка вопьётся в то немногое, что осталось неспрятанным под бережные укрывала.
Зима всегда караулила и догоняла, проверяя частоту вибрации задубевшего туловища. Я до полусмерти замерзал в армии, где околосвердловские болота под барханами сугробов взращивали полуживых комаров. Насекомые залетали в казармы и досаждали духам, которые с тапками долгими зимними вечерами собирали тушки для отчёта перед достойными старослужащими воинами. И по утрам по команде, переполненной неказистым сарказмом: «Форма одежды — шинель в трусы! Быстрее, гоблины!», наш сержант по имени Андрей и кличке Большой, щедро награждавший пенделями своих сорок пятых кирзачей пролетавших мимо салаг, застраивал взвод с голыми торсами на плацу. Сейчас мы полетим очередную «трёшку», а Большой в тулупе будет бежать в арьергарде и бляхой своего ремня мотивировать отстающих. Одна надежда была на земляка Андрея по прозвищу Борщ, который изобретал иногда способы, при которых марш-броски отменяли. Так он однажды обескуражил Большого припадком с носовым кровотечением. Правда, чуть позже выяснилось, что молодой расковырял себе нос гвоздём, за что был подвергнут многоступенчатой критике со стороны опытной части казармы и долго потом лечил гематомы.
Я замерзал за забором пэвэошной части, куда забрался ребёнком в детстве. Прячась от постоянно снующих офицеров, я постигал тонкую грань между любознательностью и любопытством, ощущая, как задубели в промокших варежках пальцы рук. Будто в садовском возрасте, когда напарник по группе толкнул меня головой на угол стола и мне зашивали сечку на лбу. Вечером к нам в гости пришла бабушка с гостинцами, и все меня жалели, потчуя конфетами и деликатесами. А потом совершенно случайно кто-то из взрослых прищемил мне пальцы дверью. И пальцы ревели от боли, словно в них вонзили иглы, как теперь здесь, за забором воинской части. Позже, проходя мимо этого забора, я видел приспущенные флаги по Черненко, Андропову и считал, что это траур по тем бесконечным часам моего небоевого дежурства в сугробе у плаца.
Может быть, поэтому в недостижимом стремлении согреться я так лелеял свою бедовую «классику», с таким трудом выстраданную к тридцати годам. Но не тут-то было. Вот, упираясь телом в бампер, путаясь в полах пальто, в очередной раз толкаю четырехколёсного непролазного коня навстречу к солнцу. И, на коленях стоя, ковыряю под защитой картера сугроб. И пою гимны в унисон капающему в салон тосолу. Хлоп! Аккумулятор сел. Дёргаю ручку и ощущаю, как выскакивает из-под приборных пространств лопнувший трос-капот. Не машина — клумба баклажанная с цветом «мурена»! Цепляем через время моё ведро на трос, шеф на внедорожнике тянет меня по дороге. Запотевшие стёкла, в висках стучит, впереди бампер стоимостью как весь мой тарантас. Ситуация бодрит. Втыкаю вторую, слышу, что завёлся. А спидометр ползёт вверх. Вот уже третья, четвёртая. Сигналю, моргаю, кричу в открытое окно. Шеф останавливается и будто не собирался издеваться: «А я забыл, что ты у меня сзади болтаешься». И, пока я тёр окоченевшие пальцы, мимо проезжали сотрудники ДПС, которые таскали меня на поводке вчера, и сосед Андрей с шестого этажа по прозвищу Электрик, у которого мощный старый немец выручил меня позавчера.
Обновляем с дочерью лыжню, стараясь угадывать направление под рефренами перемётов. На гребнях не спешу, несколько раз подпрыгиваю на лыжах, чтобы плотнее умять наст. Круг, второй, третий. Вдруг понимаю, что не слышу сзади ребёнка. Оборачиваюсь. Дочь остановилась метрах в пятидесяти и что-то чертит лыжной палкой на снегу. Жду. Догоняет.
— Что написала-то? — спрашиваю.
— Вика, папа, зима, — отвечает.
— Актуально, — киваю. — Ну что, домой греться?
— Если ты замёрз, — бодрится ребёнок.
Возвращаемся. И видим, что на нашем пути трактор навалил сугроб размером с избушку. И вариант справа — лезть с лыжами через ограду, слева — через непролазный карагач. Вот тебе на! Хоть замерзай у подножия — нет пути. Долго пробираемся по кустам, рискуя порвать костюмы и куртки. Ура! Проехали. Хвала самодеятельному массовому спорту в окрестностях спальных районов! Вот и наш подъезд. Ландшафт изменился. Кое-где возвышаются снежные горы. Это жилконтора проснулась. У нашей машинки, вокруг которой я всё почистил в пять утра, так как в очередной раз мучился бессонницей, теперь красуется тракторный отвал. Да здравствует личная лопата в миллионный раз!
Зима побеждает. Кажется, что это теперь навсегда.
«Новое поколение»
В 1989 году моя бабушка, работавшая корректором в газете «Южный Урал», привела меня за руку в издательство, чтобы я попробовал работать внештатным художником в подростковой вкладке «Юниор» газеты «Новое поколение». Первое, что врезалось в память, когда открылись двери лифта 7 этажа, — это длинноволосая фигура, одетая в полосатую робу, которая пересекала в этот момент просторный холл, шлёпая по жёлтому паркету босыми ногами и что-то громко говоря очень низким голосом. Это была Васса Якушева — замечательный друг и соратник, однако смутившая меня, тогда ещё школьника, при первом знакомстве. Напротив лифта висел плакат с большим портретом Виктора Цоя, а под ним стояли журнальный столик и два больших уютных кресла.
Татьяна Максимовна Денисова, редактор газеты «Новое поколение», встретила нас с бабушкой в самом непринуждённом ключе. Она была добродушна и много улыбалась, не обращая внимания на мою угловатую застенчивость, повела в кабинет редактора вкладки «Юниор» Виктора Дрындина. Прямоугольная келья на самом деле была общей — в ней проживали одновременно, помимо тинейджеров, маститые журналисты Татьяна Скобелева и Булат Калмантаев, а может, и кто-то ещё. В тот достопамятный момент, однако, было пусто, но над жёлтой поверхностью составленных по центру столов у самого окна в глубине возвышалась чья-то попа.
— Витя, — смеясь, позвала Татьяна Максимовна, — это ты там прячешься?
Дрындин кряхтя распрямил торс, звучно ударившись головой о крышку стола:
— Да опять провода телефонные отошли, Татьяна Максимовна, — сказал главный идеолог подростков, потирая макушку.
— Вот, Витя, художника тебе привела, Дениса, — сказала редактор и кивнула бабушке, мол, надо освободить внука от опеки.
Дамы ушли, а мы с Виктором, которого я воспринял за гуру и называл учтиво на «вы», отправились в холл к Цою, чтобы обсудить первые редакционные задачи по рисункам. Дрындин в то время носил розовый женский свитер, но в остальном оставался тем, кто он есть и сейчас — прекрасным бесшабашным юношей, генерирующим талантливые идеи. Виктор как-то сразу ввинтил в меня своё очарование, растоптав дистанции. Он активно жестикулировал, радовался тому, о чём рассказывал, разжигал внутри жажду к сотворчеству. Дал задание нарисовать нескольких подростков за столом, которых снимает кинокамера на штативе.
Выполняя задание я отправился на ГТРК с блокнотом и карандашами, чтобы достоверно изобразить оборудование в студии. Через время были готовы четыре варианта рисунков тушью, и я пришёл к Виктору с чувством выполненного долга:
— Знаешь, Денис, — как-то занервничал редактор, — так получилось, что материал уже напечатали. Но ты нарисовал прекрасные рисунки. Просто великолепные. Они обязательно будут опубликованы, но когда-нибудь позже.
Позже, освоившись в подростковой редакции, я познакомился с другими юниорами тех лет: Алексеем Бразильским, урождённым Лялиным, Алексеем Абрамовым и поэтессой Юлией Шитовой. Было весело, и мы за посиделками осваивали азы журналистской профессии. Первый же настоящий дизайн в моей жизни случился именно тогда, когда к нам в кабинет пожаловал печатник. Дядька, не стесняясь в выражениях, очень бодро сообщил, что «он не нанимался…». Рабочий бросил на стол прямоугольные пластинки с моими рисунками, которые нужно было самим выпиливать по сложному контуру. Мы с Витей, спустившись в типографию, часа два кромсали напильниками эти художества, чтобы уместить сложный край в рамку горячего набора. Кассы со шрифтами, запах типографской краски, подземные переходы — всё это очаровывало, вытесняло из жизни что-либо менее головокружительное.