– Давайте я помогу… – Мина взяла в руки ковровую (совсем как у Мэри Поппинс) сумку женщины и запихнула в верхнее багажное отделение.
– Ах, какие они молодые и красивые! – воскликнула Бадри-ханум, когда мимо нее проходила одна из стюардесс. – Помните, когда-то от всех стюардесс при приеме на работу требовалось быть молодыми и симпатичными – особенно на зарубежных линиях?! – добавила она, словно опрашивая остальных пассажиров.
– Я помню, ханум, – послышался откуда-то сзади пожилой мужской голос, и несколько пассажиров засмеялись.
«Молодая и симпатичная» стюардесса сверкнула улыбкой.
– Конфеты? Леденцы? Шоколад? – напевно проговорила она, протягивая поднос, на котором лежали различные сладости, и Мина выбрала карамельку с нарисованным на обертке лимоном.
Потом в проходе появился невысокий коренастый бортпроводник в новенькой, тщательно отутюженной форме. Он шел по проходу, время от времени останавливаясь и вставая на цыпочки, чтобы захлопнуть багажные лючки́ над креслами. На плечах его сверкали золотые эполеты с кистями.
При каждом хлопке крышкой Бадри-ханум зажимала уши ладонями и смешно морщилась.
– Только посмотрите на него! – громко воскликнула она, когда бортпроводник поравнялся с ее креслом. – Настоящий генерал! Как есть – генерал!
– Не просто генерал, а Наполеон! Собственной персоной! – отозвался сзади еще какой-то мужчина.
– Он такой же Наполеон, как мой дядя! – раздался новый голос.
Мина посмотрела на мать и увидела, что та улыбается.
– Ты чего? – тихонько спросила она.
Дария покачала головой.
– Ничего. Просто… Если бы ты знала, как мне этого не хватало!
– Неужели тебе нравится смотреть, как несколько незнакомых людей оскорбляют друг друга? – удивилась Мина.
– Нет, мне не хватало… – Дария на секунду задумалась. – Не знаю, как сказать… Наверное, все дело в том, что я уже очень давно не слышала, как общаются между собой мои соотечественники. Это так… ну, ты понимаешь. – Она снова покачала головой, потом достала из кармана переднего кресла какой-то иранский журнал и принялась его перелистывать. Пару минут спустя Дария негромко хихикнула.
– Что там? Что-то интересное? – спросила Мина, и мать показала ей карикатуру, изображавшую известного политика, над головой которого было нарисовано облачко с текстом, отражавшим мысли персонажа.
– Видишь? Этот тип просто осел! – И она снова хихикнула в кулак.
Мина долго рассматривала карикатуру, но так ничего и не поняла, и Дария показала картинку Бадри-ханум. Та прищурилась, разглядывая рисунок, потом фыркнула.
– Точно, осел! Аллах свидетель! – Она рассмеялась еще громче, когда Дария показала ей подпись под карикатурой, и даже промокнула глаза кончиком платка. При этом Мина, продолжавшая исподтишка следить за матерью, заметила, как Дария ласково коснулась пальцами руки пожилой женщины. Должно быть, подумала Мина, все дело в том, что Бадри-ханум примерно столько лет, сколько могло бы быть сейчас Меймени.
Потом Дария и Бадри-ханум стали листать журнал дальше. Мина тоже поглядывала на страницы, и ей бросилось в глаза обилие рекламных объявлений. Моющие средства, попкорн, жевательная резинка, шампуни и прочее… На рекламе зубной пасты были изображены дети в вязаных свитерах, которые улыбались, сверкая неестественно белыми зубами.
– Как много рекламы! – промолвила она наконец.
– А ты как думала, дочка? Или ты считала, что в наших иранских журналах не печатают рекламные объявления? Как бы не так! Несмотря ни на что, мы – капиталистическая страна, и без рекламы нам не обойтись! – насмешливо проговорила Бадри-ханум.
– Нет, я только хотела сказать… – начала Мина, но Дария не дала ей договорить. Спеша сменить тему, она начала перечислять все интересные места, которые хотела бы посетить за время поездки. Каждое упомянутое ею название вызывало довольно едкие критические замечания Бадри-ханум, и Мина скоро перестала к ним прислушиваться. Отвернувшись к окну, она задумалась, как она будет чувствовать себя в Тегеране без Меймени. Мина была уверена, что нынешнее правительство, как бы оно ни старалось, вряд ли сумело изменить город до неузнаваемости. Во всяком случае, тегеранские утра должны были все так же благоухать жасмином и розами.
Она очень на это надеялась, но боялась, что может ошибиться и что за пятнадцать лет в ее родном городе могло измениться буквально все.
Последние два часа полета Бадри-ханум громко храпела в своем кресле (и слава богу на самом деле!). Наконец самолет начал снижаться, и Мина прильнула к иллюминатору. В самом центре ярко освещенного города внизу она разглядела белые, похожие на крылья арки башни Шахяд, которая называлась теперь башней Азади[15]. При виде этого изящного, словно выточенного из слоновой кости памятника Мина почувствовала, как на нее нахлынули воспоминания. Она вспоминала, как они с Битой танцевали в ее комнате под контрабандную музыку, вспоминала металлические стулья с красными виниловыми сиденьями на кухне Меймени, вспоминала позвякивание кастрюль и сковородок, с которыми бабушка переходила от плиты к столу и обратно, вспоминала запах лука, который жарился в сотейнике с куркумой, перцем и солью. В ушах у нее снова зазвучала ритмичная музыка, доносящаяся из колонок, а перед глазами возникла вереница гостей, которые наполняли их дом в ее десятый день рождения. Еще Мине внезапно вспомнилась жена зеленщика, которая ходила в белой чадре, расшитой крошечными зелеными и желтыми цветами, и блестящая латунная лейка, из которой они поливали цветы в саду. Вспомнила Мина и небо за окном ее детской спальни, которое, после того как Дария целовала ее на ночь, за считаные минуты становилось из гранатово-алого угольно-черным.
Да, все ее детство прошло на фоне белоснежной башни Азади. С тех пор прошло много времени, тысячи людей умерли, истекая кровью, на знакомых до последнего камешка улицах ее любимого города, и их яркие одежды истлели и превратились в прах, несомый ласковым ветром над арыками и садами.
Самолет устремился вниз. На несколько мгновений он как будто завис над площадью Азади, и Мина почувствовала подкативший к горлу комок.
– Здесь мы когда-то жили! – прошептала Дария, глядя поверх ее плеча на сверкающие огни внизу.
Часть II. 1978
13. Рисунки и революция
– Волосы не такие! Глупая, разве ты не помнишь, как они у него лежат? – сказала Бита, наклонившись к Мине. – Ага, вот так! Здо́рово!
Карандаш Мины быстрее забегал по бумаге. Она часто рисовала во время перемен между занятиями, а иногда и на занятиях. Рисование нравилось ей больше всего, и Мина использовала каждую свободную минутку, чтобы набросать что-нибудь в своем альбоме.
– Аффари́н! Отлично! – Бита широко улыбнулась. – Эй, баччаха! – крикнула она. – Идите сюда! Смотрите, как Мина рисует!
Несколько одноклассников подбежали к Мине и столпились вокруг нее. Фарук, рослый и широкоплечий мальчишка с густыми бровями, в восторге хлопнул ее по спине, отчего Мина едва не упала.
– Я же вам говорила! – с гордостью воскликнула Бита.
– Что здесь происходит? – К ним быстро подошла госпожа Шоги, и Бита продемонстрировала ей рисунок подруги.
Госпожа Шоги прищурилась.
– Чи гашанг! Очень красиво, Мина! Ты нарисовала замечательный портрет нашего кронпринца! Я и не знала, что у тебя такие способности. Прекрасная работа для того, кому еще не исполнилось восьми лет!
Бита обняла Мину за плечи.
– Она будет прекрасной художницей, вот увидите.
Госпожа Шоги несколько раз хлопнула в ладоши. Яркий лак на ее ногтях сверкнул на солнце.
– Строимся! Строимся! Перемена окончена. – Пока дети выстраивались парами, учительница легко коснулась плеча Мины. – Ба ханар асти, Мина. У тебя настоящий талант.
В их классе висел на стене портрет шаха. Монарх строго смотрел на учеников, которые прилежно писали в тетрадях, передавали друг другу секретные записочки, решали примеры, декламировали стихи древних персидских поэтов или, выйдя к доске, рассказывали о главном сокровище страны – нефти. Шах был очень красив в своем белом военном мундире с золотыми аксельбантами и множеством разноцветных орденских ленточек на груди, которые напоминали Мине яркие подушечки жевательной резинки «Чиклет». Ей даже хотелось взять их в руки и попробовать, но они были недостижимы и только сверкали за чисто вытертым стеклом, дразня и возбуждая аппетит.
– Я обязательно выйду за него замуж, когда вырасту, – шепнула Мина своей подруге во время урока каллиграфии, когда они, обмакнув в чернила тонкие кисточки-калямы, учились писать вязью. В течение последней недели она рисовала наследного принца почти ежедневно, а потом показывала портреты Бите. Иногда Мине казалось, что ей не следовало этого делать – в конце концов, он принадлежал к королевской семье, и она не хотела бросить хоть малейшую тень на его репутацию, но потом ее рука снова тянулась к карандашу.
Бита показала ей язык.
– Нет, это я выйду за него!
Некоторое время девочки смотрели друг другу прямо в глаза. Каждая ждала, что подруга отвернется первой. Бита напрягала всю свою волю и даже прикусила губу, чтобы не моргать. Мина тоже таращила глаза изо всех сил, потом ей пришла в голову новая мысль. Усмехнувшись, она обмакнула калям в чернила и несколькими движениями набросала рядом с принцем собственное лицо.
– Видала? – сказала Мина с торжеством. – Это я!
Вызов, горевший в глазах Биты, погас, как только она перевела взгляд на рисунок. Ошибиться было невозможно: нарисованная уверенной рукой темноволосая девочка с широким подбородком и задорным выражением лица была Миной. Бита в последний раз смерила соперницу недобрым взглядом, но ее плечи опустились – она признала поражение.
После этого обе снова взялись за кисточки и продолжили переписывать строки из поэмы Саади – таково было задание на сегодняшний урок. Неожиданно Мина замерла, уставившись на занесенный над тетрадью калям, словно увидела его впервые в жизни. Ей не верилось, что несколько тонких щетинок, торчащих из простой деревянной палочки, заставили отступить Биту, которая никого и ничего не боялась и поэтому не отступала никогда. Какая же огромная сила заключена в них? А может, дело не в каляме, дело в ее руках?..