И Мина поднесла свои запачканные чернилами пальцы поближе к глазам, словно хотела получше их рассмотреть.
– Неплохо, очень неплохо, – сказал тем же вечером Хуман, когда она показала ему свой рисунок. – Для восьмилетки, конечно, – добавил он снисходительно.
– Рисунок превосходный, – возразил Кайвон. – Видела бы ты, как рисует Хуман. Знаешь, Мина, я думаю – когда-нибудь ты станешь известной художницей и твои картины будут выставлены в музеях и галереях. – И он крепко обнял ее за плечи. – Подумать только, моя маленькая сестренка – знаменитый художник!
Воодушевленная похвалами братьев, Мина показала рисунок отцу.
– Вах! – воскликнул Парвиз и даже попятился, притворяясь потрясенным до глубины души. – Это чудесно! Чудесно!
Мина только головой покачала. Точно так же отец реагировал, когда Кайвон с невероятной точностью копировал гнусавый голос зеленщика с рынка или когда Хуман показывал ему свои домашние задания по биологии. Тот же самый несколько преувеличенный восторг он выражал и когда Дария ставила на обеденный стол блюдо с подрумяненным, хрустящим тахдигом или, готовясь к приходу гостей, надевала новое платье. Иногда Мине даже казалось, что отец пребывает в состоянии постоянного восхищения талантами своих домашних.
Дария была более сдержанной. Взяв в руки рисунок дочери, она поднесла его к настольной лампе, как человек, который рассматривает только что проявленную фотопленку.
– Понятно, – проговорила она и, отложив рисунок в сторону, ненадолго исчезла в спальне. Вскоре она вернулась, держа в руках простую картонную папку. Вооружившись фломастером, Дария написала на одном из вкладных конвертов «Мина, 8 лет» и положила рисунок туда.
Спустя несколько недель папка заполнилась, и Дария купила еще одну. Папки она аккуратно складывала в ящик ночного столика в их общей с Парвизом спальне.
Мине нравилось знать, что папки лежат там, где им ничто не грозит. По крайней мере, мать не использовала ее рисунки в качестве бумаги для заметок, не царапала на их обороте карандашом «молоко, баклажаны, огурцы» и не совала второпях в сумку, чтобы выбежать в зеленную лавку на другой стороне улицы прямо в домашних тапочках, как поступала иногда мать Биты.
– А кого ты рисуешь чаще всего? – как-то раз за завтраком спросила у Мины мать.
– Наследного принца. Я выйду за него замуж, – ответила она. – Ну, когда вырасту…
За столом они были вдвоем. Кайвон и Хуман уже ушли в школу, Парвиз дежурил в больнице, а их домашняя прислуга Зухра подметала мокрым веником дорожку перед крыльцом.
– Когда ты вырастешь, ты должна выйти замуж за человека, которого полюбишь всем сердцем. Это самое важное. Но это нельзя спланировать. Это просто случается с тобой – и все, – сказала Дария, делая глоток крепкого сладкого чая.
Мина серьезно кивнула. При ярком утреннем освещении карие глаза матери приобрели необычный оттенок, напомнивший ей светло-зеленую краску из ее нового набора для рисования.
– А теперь беги, не то опоздаешь в школу, – сказала Дария и встала.
В кухню, по обыкновению тяжело вздыхая, вошла Зухра с веником в руке.
– Ох, госпожа, как спина-то болит! Так и стреляет, так и стреляет! Чую я, этот ревматизм сведет меня в могилу. Да и пальцы у меня совсем скрючились, вот смотрите… А как я кашляю! Говорят, городская пыль очень вредна для легких! О Аллах! За что ты послал мне такую участь?! Если бы мои прапрадеды не потеряли все свое состояние, мне не пришлось бы теперь идти в услужение. Я была бы настоящей дамой и целыми днями ничего не делала, а что вместо этого?.. Мету крыльцо у хороших людей. Ах, судьба моя, враг мой!
– Выпей чаю, Зухра-джан, да посиди немного, дай ногам отдохнуть, – спокойно предложила Дария. Все они давно привыкли к постоянным жалобам домработницы. – Мина, ты еще здесь? А ну, марш в школу! И не забудь, сегодня после обеда мы идем в «Книжный город».
Мина порывисто обняла Зухру, которая, позабыв о своих немощах, сидела за столом, с довольным видом посасывая кусочек рафинада. Потом она схватила свой школьный рюкзачок и вслед за матерью выбежала за дверь. «Книжный город»!.. Там продавались лучшие книги, лучшая бумага и лучшие наборы цветных карандашей, фломастеров и красок. Мина часами могла рассматривать огромные жестяные коробки со швейцарскими карандашами и бесчисленные тюбики с масляными красками всех цветов и оттенков. Они были такими яркими, такими соблазнительными, что ей хотелось схватить их и рисовать, рисовать без конца.
Тогда Мина еще не знала, что никогда больше не попадет в «Книжный город». Десять дней спустя ни о каких поездках в центр города уже не могло быть и речи.
– Ну, пожалуйста, поедем! – упрашивала Мина, одной рукой прижимая к груди свою крошечную сумочку со Снупи, а другой – протягивая матери ключи от машины. – Поедем, а?..
– Нет, Мина-джан.
– Ну почему-у?
– Это опасно. В городе демонстрации.
Именно в этот момент Кайвон и Хуман промаршировали через гостиную. Они старались идти в ногу и, вздымая вверх кулаки, дружно выкрикивали:
– Смерть шаху! Долой монархию!
У Мины отчего-то засосало под ложечкой. Она ничего не понимала.
– Вы уже сделали домашнее задание? – прикрикнул на сыновей Парвиз. – Прекратите валять дурака и идите заниматься.
– В этом доме мы не будем говорить о монархии и политике, – добавила Дария.
Братья Мины нехотя потянулись в комнату, а Парвиз рухнул в кресло. Его лицо было усталым и хмурым. Дария смотрела в окно, но взгляд ее был расфокусированным и каким-то безжизненным.
Протесты на улицах продолжались несколько месяцев. Возвращаясь домой из больницы, Парвиз выглядел очень расстроенным, да и новости, которые он приносил, были тревожными. Там протестующие сожгли кинотеатр, там толпа ворвалась в банк. Дария выслушивала его молча, Кайвон и Хуман свистели и улюлюкали. Чем больше проходило времени, тем сильнее они чувствовали себя пленниками в собственном доме, из которого им разрешалось выходить только в школу или в ближайшие магазины.
Страшное слово первой произнесла Дария. Передавая Мине тарелку жареных баклажанов в томатном соусе, она сказала:
– В стране революция, Исламская революция. Энгелаб.
Мина еще никогда не слышала этого слова и не знала, что оно означает, но в том, как оно звучало, ей чудилось что-то грозное. Энгелаб. Пытаясь объяснить ей, что это такое, Хуман сказал: «Революция – это когда все переворачивается вверх ногами». Вот такая революция и бушевала сейчас за стенами их дома, а родители, к огромному разочарованию Мины, не делали ничего, чтобы ее остановить. Больше того, порой ей казалось, что родители происходящее одобряют. Парвиз постоянно слушал по радио трансляции Би-би-си. Дария звонила по телефону сестре и интересовалась, где сегодня демонстрация и много ли народа вышло на улицы. Она так дотошно расспрашивала тетю Ники о мельчайших подробностях происходящего, что казалось, будто она никак не может понять, чего ждать от этих протестов, приведет ли Революция к чему-то очень хорошему или, наоборот, ужасному.
Как-то вечером Мина упрекнула братьев за то, что они плохо говорят о шахе. Ей очень не нравилось, когда они выбегали в гостиную, изображая толпу демонстрантов. Братья, впрочем, не обратили на нее никакого внимания и продолжали маршировать по ковру, громко скандируя подслушанные на улице лозунги. В конце концов Мина не выдержала и попыталась их побить, и вскоре все трое с воплями катались по полу. Никто не заметил, как в дверях появились родители. Некоторое время они молча смотрели на дерущихся детей, потом Парвиз рявкнул:
– А ну-ка хватит! Прекратить!
– Они ругают нашего шаха! – пожаловалась Мина.
– Посмотрите-ка не нее! – Хуман медленно поднялся с пола. – Ей всего восемь, но ей уже промыли мозги!
Кайвон молча вытирал разбитый нос, из которого текла кровь. Она расплывалась по губе и капала с подбородка.
– Живо в ванную! – скомандовал отец. – Оба!
И, подталкивая перед собой обоих отпрысков, он вывел их в коридор. Вскоре в ванной зашумела вода. Мина слышала, как отец сердито отчитывает сыновей, но слов разобрать не могла. До нее долетали только обрывки: «Драться… Братья… Глупо» и «Настоящие мужчины так себя не ведут». Хуман что-то бормотал в ответ. Кайвон молчал, и Мина представила себе, как отец вытирает ему разбитый нос маминым желтым полотенцем.
Дария повернулась к Мине.
– Тебе совершенно незачем так волноваться из-за… – Она запнулась. – Из-за всего этого.
Мина покачала головой.
– Бита говорит – молодые иранцы хотят свергнуть шаха. Выгнать его из страны и поставить на его место нового вождя нации. – Она не совсем хорошо представляла себе, кто такой «вождь нации», но ей казалось – это что-то вроде злого короля, как в сказках.
– Не думай об этом, Мина, – сказала Дария. – Наш шах, к сожалению, небезупречен. Говорят, он совершил много ошибок и допускал… ужасные вещи.
Мина похолодела. Оказывается, ее собственная мать ничем не отличается от демонстрантов на улицах! Если бы сейчас ее услышали представители власти, они сочли бы маму преступницей и арестовали!
В одно мгновение ее ладони стали липкими и потными от страха. Она знала, что́ могло случиться с теми, кто критиковал шаха. Их допрашивали, пытали и казнили. В школе им рассказывали о том, какую роль Мохаммед Реза Пехлеви сыграл в жизни страны. Он спланировал экономические реформы, сделал Иран богатым и современным – совсем как развитые западные страны. В учебниках подробно перечислялись все его заслуги и достижения, и Мине и в голову не приходило, что кто-то может быть против шаха.
И вот теперь монарха критиковала ее родная мать.
В гостиную вернулись Парвиз и ее хмурые братья.
– Мама говорила очень плохие вещи о шахе, – шепнула Мина отцу. Она очень надеялась, что отец сумеет вразумить Дарию, но Парвиз только пожал плечами.
– Она права, – только и сказал он.
И Мина вдруг почувствовала себя одинокой и бесконечно несчастной.