Ко всеобщему облегчению, революционный задор Хумана довольно быстро сошел на нет, оказавшись всего лишь одним из этапов подросткового созревания. Увы, старания других подростков, а также молодых мужчин и женщин, которые выходили на митинги и демонстрации, чтобы протестовать против шахской диктатуры, не пропали втуне. Политический строй Ирана изменился – теперь это была уже не монархия, а Исламская Республика. И очень скоро и Дария, и Мина почувствовали эти перемены на себе.
15. Меймени и Руми
Ночью похолодало и выпал снег. Он лежал на земле и на деревьях, странно похожий на мороженое, которое Мина любила опрыскивать розовой водой.
После завтрака Дария повезла всех троих в школу. В машине она почти все время молчала и сказала только, что ходить пешком стало слишком опасно. Почему опасно, удивилась Мина про себя. На улицах было тихо и безлюдно, никто не кричал в мегафон, не ходили колонны демонстрантов, и даже полиция куда-то исчезла. Утром по радио объявили, что шах покинул страну и намерен отправиться в Америку, и Мина попыталась представить себе, что он будет там делать. Будут ли там относиться к нему как к монарху? Поедет ли он в Диснейленд? Когда-то давно Кайвон показывал ей журнал с фотографиями этого удивительного места. На одном из снимков Мина увидела смеющихся людей, катавшихся на карусели, кабинки которой были сделаны в виде больших чайных чашек и раскрашены в нежно-голубой, светло-розовый и бледно-зеленый цвета. «Америка – это Страна чайных чашек?» – спросила тогда Мина, и Дария рассмеялась. С тех пор в их семье Америку часто называли именно так – Страна чайных чашек.
Кроме того, из разговоров родителей Мина узнала, что в городе начали пропадать люди. Несколько дней назад, ночью, в дверь к одному из соседей постучали. Когда он открыл, в дом ворвались агенты нового правительства. Они арестовали его и увезли с собой. Домой он так и не вернулся, а его дочери теперь ходили в черном. Мина сама видела их на улице и не могла не спросить себя, каково это, когда твоего папу увозят неизвестно куда. С тех пор она очень боялась за собственного отца. Меньше всего ей хотелось, чтоб где-то на людях он сказал или сделал что-то, что противоречило бы идеалам Революции.
Примерно через год после Революции Мина стояла перед зеркалом и вертела в руках платок.
– Как его надо повязывать? – спросила она у матери и бабушки, которые сидели позади нее на кровати. – Вот так?
– Давай я тебе покажу, – сказала Меймени. Взяв платок, она сложила его треугольником, накинула ей на голову и завязала тугим узлом под подбородком. Мина посмотрела на себя в зеркало. В платке она была похожа на русскую матрешку.
Дария нервным движением расправила просторную серую тунику, которая лежала на кровати. У туники были длинные, расширяющиеся книзу рукава и один ряд пуговиц спереди. Подол доходил почти до колен.
– Это твоя новая форма, Мина, – тихо сказала Дария. – Твой рупуш.
– Форма для школы? – спросила она.
– Да. – Меймени кивнула.
– Попомните мои слова, – с горечью произнесла Дария, – пройдет совсем немного времени, и эта одежда станет обязательной не только для школы. Я слышала – власти готовятся принять закон, который запрещает женщинам появляться на улицах без хиджаба.
– Может, этого еще и не будет, – мягко возразила Меймени.
– Они своего добьются, – сказала Дария. – Вот подожди немного – сама увидишь.
Мина взяла в руки тяжелый рупуш. Скоро ей должно было исполниться десять, а это значило, что она вплотную приблизилась к подростковому возрасту. Глядя на свое отражение в зеркале, она видела длинные волосы под платком, аккуратную попку и крошечные бугорочки грудей. Все это стало теперь источником опасности. Если она не будет тщательно прикрывать свое тело хотя бы в школе, оно может причинить и ей, и ее родителям серьезные неприятности.
Подойдя к Мине сзади, бабушка помогла ей надеть рупуш. Пока Меймени застегивала пуговицы, которые не лезли в тугие петли, Дария неподвижно сидела на кровати, скрестив руки на груди.
– Не переживай ты так! – Меймени через силу улыбнулась, глядя на страдальческое лицо дочери. – История Ирана полна крайностей. У нас многое делается силой, по произволу властей. Когда во времена Реза-шаха моя мать вышла на улицу в чадре, ее сразу остановила полиция. Ее не арестовали, но чадру заставили снять. Тогда власти хотели уничтожить религию, сделать нашу страну такой же, как на Западе. Теперь наоборот: они решили, что мы стали чересчур вестернизированными, и навязывают нам старые религиозные установления и правила. – Она вздохнула. – Это как маятник, который качнется в одну сторону, а потом начинает двигаться обратно. Так мы и живем, от одной крайности к другой… – Она вздохнула и, отступив на шаг, окинула Мину взглядом. – Мужчины часто используют женщин для самоутверждения. Вот теперь моя внучка должна прикрываться, чтобы они могли считать, будто чем-то управляют.
Мина уже знала, что означает слово «они». За всеми переменами, произошедшими в их жизни после Революции, стояли эти «они» – те, кто заменил собой шаха. Новая власть. Новый режим. Те, кого боялись простые люди.
Мине хотелось пожаловаться матери, что серая ткань, покрывающая ее голову и тело, тяжелая и неприятно колется, но решила, что сможет потерпеть. Маме и так хватает причин для беспокойства. Казалось, Дария постоянно борется с собой, с трудом сдерживая гнев. Она кричала на Хумана и уже дважды сожгла тахдиг, который вместо мягкого и золотистого получился сухим и обугленным.
На следующий день Мина застала мать в гостиной, где та разложила на столе какие-то бумаги.
– Что это, мам? – Пожелтевшие бумажные листы были сплошь исписаны какими-то цифрами, незнакомыми значками и символами. Почему мама не готовит? Почему не лепит из фарша котлеты, которые они всегда ели по средам?
Дария ничего не ответила. Можно было подумать – она вовсе не слышала дочь.
– Что это? – снова спросила Мина.
– Ничего, – ответила Дария после небольшой паузы и собрала бумаги в стопку. – Абсолютно ничего.
На верхней кромке одного из листков Мина заметила имя: «Дария Данешджу». Она знала, что так маму звали, пока она не вышла замуж за папу. Бумаги тоже выглядели очень старыми – быть может, это было что-то, что Дария писала еще в школе.
– Раньше ты много занималась математикой, – осторожно заметила Мина.
– Раньше я занималась многими делами, – ответила Дария. – Твой отец и братья скоро придут. Идем, нужно приготовить им обед.
Когда-то они всегда разговаривали, когда готовили что-то вместе, но на этот раз было иначе. Обе молча опускали руку в миску с говяжьим фаршем, к которому Дария добавила куркуму, соль, перец, хлебные крошки, вареный картофель и яйца. Полужидкая субстанция мягко скользила между пальцами Мины, когда она, зачерпнув фарш, превращала его в мясной шарик и передавала матери. Дария сжимала шарик между ладонями, прихлопывала и прищипывала, превращая его в правильный тонкий овал, который затем опускала в разогретое масло. Масло шипело и шкворчало, но мать и дочь работали молча. Это было так странно, что Мина невольно подумала: неужели ее мать все еще думает об этих желтых бумажных листах, пытаясь решить в уме какое-то старое уравнение?
Фарша в миске оставалось уже совсем немного, когда Мина открыла рот, собираясь что-то сказать. Подняв взгляд на мать, она увидела, что Дария сидит очень прямо и выглядит такой суровой и неприступной, что у нее пропала всякая охота с ней заговаривать. Вместо этого Мина протянула Дарие очередной мясной шарик, который та за считаные мгновения превратила в овал такой же формы и размера, как и предыдущие. Еще секунда – и котлета оказалась в кипящем масле на сковороде.
Из кухонного окна Мина не могла видеть дом бабушки, но она знала, что он там. Чтобы попасть к нему, достаточно было перейти через улицу, обогнуть лавку зеленщика, пройти между небольшими домами с воротами из кованого железа и свернуть налево. Думать о том, что совсем недалеко – фактически через три улицы – стоит старый дом, в котором бабушка и дед прожили почти полстолетия, Мине всегда было приятно. Она любила представлять себе его толстые кирпичные стены, ухоженные розы за оградой, голубей, которые садились на подоконники, чтобы поклевать хлебных крошек из специальных ящичков, политые из шланга кусты, на листьях которых сверкали бесчисленные водяные капли. Эти мысли утешали и успокаивали, и пока на плите одна за другой поджаривались котлеты, Мина воображала себе, как у себя в кухне бабушка жарит лук в большой закопченной сковородке и негромко подпевает магнитофону, на котором крутятся пленки с записями ныне запрещенной Гугуш, а дед расположился на полу гостиной на темно-красных бархатных подушках и, подперев голову рукой, читает вечернюю газету и потягивает крепчайший черный чай из крохотного стаканчика.
Наступал вечер. Солнце таяло в опаловом небе, и на жестяную крышу зеленной лавки ложился малиновый отсвет его последних лучей. Мина знала, что в этот час Меймени гасит плиту, отставляет в сторону сковородку с жареным луком или кастрюлю с аш-э реште[16] (а может, еще с каким-то блюдом) и идет в ванную. Там она готовится к вечерней молитве: ополаскивает под краном лицо, касается мокрыми руками предплечий и пальцев на ногах и смачивает линию волос надо лбом. Через минуту Меймени уже встает на колени на коврик-джайнамаз с четками в руке и замирает, погружаясь в состояние молитвенной сосредоточенности. Мина очень хорошо представляла ее в эти минуты: белая, сухая, чуть шершавая кожа, глаза полузакрыты, губы беззвучно шевелятся, из-под края молитвенного покрывала выглядывают босые ноги. Совсем скоро бабушка опустится на колени. И завтра, и послезавтра, закончив дневные дела и совершив ритуальное омовение, Меймени будет стоять все в той же позе и, обратившись лицом к Мекке, наслаждаться абсолютным покоем.