В школу она теперь ходила, как следует наевшись домашних блюд, которые готовила Дария, с успехом освоившая искусство шопинга в Квинсе. Израильские пикули она покупала в израильской кошерной закусочной, дыню – в корейской зеленной лавке, дробленые грецкие орехи – у пожилой украинки, а пахлаву, чай и куркуму – в иранском магазинчике в Рего-парке. Магазин был очень мал, но в нем пахло почти как дома. Его владельцы носили фамилию Хакими и были иранскими евреями, перебравшимися в Америку сразу после Революции. На вывеске над входом было написано по-английски «Персидский гастроном», но на маленькой табличке значилось на фарси «Магозе-йе ирони» – «Иранская лавка». Мина и ее братья уже знали, что в США название «Иран» прочно ассоциируется с терроризмом, религиозным фанатизмом и захватом заложников.
«Не говори “иранский”, говори – “персидский”, – советовал ей Кайвон. – В сознании американцев слово “персидский” связано с коврами, кошками и другими приятными вещами».
«Да-да, с толстыми пушистыми персидскими кошками», – подхватывал Хуман.
Как-то это услышал Парвиз. Услышал и, оторвавшись от помидоров, которые он резал для тренировки (а также для завтрашнего обеда), гневно вскинул голову.
«С кошками? – переспросил он. – Слово “персидский” должно напоминать людям о великой цивилизации, об империи, которая простиралась от Египта до Индии! Об империи, которая установила новые мировые стандарты, которая внесла огромный вклад в естественные науки, астрономию, медицину, математику, литературу. Персидский царь Кир Великий был первым, кому хватило духа и здравого смысла запретить гонения на евреев и провозгласить равенство всех народов. Вот какая это была империя! Глядя на историю, не следует застревать на текущем моменте – это близорукость. История протяженна, и чтобы понимать ее как следует, необходимо уметь заглядывать в перспективу! – Парвиз уже почти кричал, не переставая при этом яростно шинковать помидоры. – Кошки!.. Вот до чего мы докатились!»
На той же неделе миссис Крупник дала каждому ученику задание: выяснить как можно больше подробностей о том или ином штате и приготовить доклад. Мине достался Нью-Мексико. Она выяснила, какой цветок является символом этого штата, запомнила, какой у него флаг, и выучила все, что касалось его природы и географии. К этому времени она уже хорошо знала названия всех штатов и могла найти их на висевшей на стене карте. Карты мира у них не было, и большинство ее одноклассников с удивлением смотрели на нее каждый раз, когда она говорила, откуда она родом.
Только один мальчик знал, что такое Иран.
– Ты приехала из страны, которая захватила в заложники американских дипломатов! – Голубые с крапинками глаза Джулиана Краппера расширились. – Я точно знаю, меня не проведешь! – И он дважды щелкнул кнопкой шариковой ручки.
Когда Джулиан произнес эти слова в классе в присутствии других учеников, Мина почувствовала, как ее охватывают жгучий стыд и ярость. Она бы предпочла, чтобы об этой истории никто не упоминал, но Джулиан не останавливался, пока не добился своего.
– Ну что, Мина, ты покормила сегодня утром своего верблюда? – спросил он. – А твой отец? Как часто он стирает свой бурнус?
Мине пришлось отдать ему все содержимое своей эмалированной коробочки с завтраком – все, что приготовила Дария. Только так она смогла добиться, чтобы Джулиан заткнулся.
Как-то раз в погожий и теплый день миссис Крупник разрешила ученикам завтракать на школьной игровой площадке, усыпанной золотисто-желтыми лепестками гамамелиса. Мина села на скамью под деревом и достала свою коробочку, но, прежде чем она успела откусить от своего бутерброда с котлетой, рядом с ней легла на площадку какая-то тень. Даже не поднимая головы, Мина догадалась, что перед ней стоит Джулиан Краппер.
– Ну, что твоя мамочка приготовила сегодня? Давай сюда! – Он взмахнул рукой прямо перед ее лицом.
Мина сделала вид, что не обращает на него внимания.
– Я сказал – дай сюда!
Накануне Дария до поздней ночи жарила эти котлеты – после того, как отработала свою смену в химчистке, и под конец буквально валилась с ног. Уже перед тем, как идти спать, Мина заглянула в кухню и увидела, как мать устало облокотилась о стол и какое изможденное и серое было у нее лицо.
– Это не для тебя, – отрезала она на своем лучшем, без малейшего акцента, английском.
– Чего-чего-о?.. Я тебя правильно понял, иранская террористка?
– Это не для тебя, Джул.
– Слушай, ты, иранка-засранка! Или давай сюда свои сэндвичи, или я напомню всем о том, из какой страны ты явилась. – Он снова помахал рукой у нее перед носом. – Я это сделаю, не сомневайся! В нашем классе еще не до всех дошло, что с нами учится самая настоящая террористка. Хочешь, я расскажу им про твою отсталую страну, которая почти полтора года удерживала в заложниках шестьдесят шесть американцев?
– Давай, рассказывай, – храбро ответила Мина. Колени у нее дрожали, но сердце с каждой минутой стучало все чаще.
Джулиан опустил руку и отошел к группе одноклассников, собираясь исполнить свою угрозу, но не успел. Прежде чем он успел открыть рот, Мина вскочила и, сжимая в одной руке бутерброд, а в другой – стаканчик с приготовленным Дарией газированным таном, шагнула к нему.
– Я не захватывала никаких заложников! – выкрикнула она яростно. – Понятно? Это была не я. И вовсе не все иранцы одобряли захват ваших дипломатов, так что лучше заткнись и пойди подучи историю!
На площадке наступила мертвая тишина. Даже Джулиан Краппер замер на несколько секунд. Все взгляды были устремлены на Мину – она чувствовала, что они впиваются в ее кожу, как вонзалась в ткань игла швейной машинки, за которой каждый день работала ее мать.
Джулиан покраснел и шагнул ей навстречу. Всего за несколько мгновений он оказался так близко, что она могла рассмотреть каждую крапинку в его водянистых голубых глазах, почувствовать исходящий от него запах молока и содовой. Сжав двумя пальцами ее подбородок, Джулиан прошипел:
– Ты еще пожалеешь!
И тут Мина вдруг вспомнила свою подругу Биту, которая всегда умела постоять за себя и не позволила одержать над собой верх даже госпоже Амири. А еще она вспомнила, как, сцепив свой мизинец с мизинцем Мины, Бита сказала убежденно: «Никто не может помешать нам быть счастливыми. Нас не задушить!»
– Пошел ты!.. – процедила Мина сквозь зубы.
Джулиан убрал руку и, давя башмаками желтые лепестки, отошел к своим приятелям, и Мина снова поразилась тому, как тихо стало на площадке.
На скамейку под деревом она вернулась на ослабевших ногах и без сил рухнула на сиденье. Бутерброд с котлетой все еще был зажат в ее руке, и сейчас ей требовалась салфетка, чтобы вытереть испачканные жиром пальцы. Сунув руку в коробку для завтрака, она обнаружила, что вместо салфеток Дария положила ей носовой платок, на котором – в другом мире, в другой эпохе – Меймени вышила два крошечных лимончика. При виде платка, все еще покрытого кое-где посеревшими чернильными пятнами, Мина почувствовала, как у нее сжимается сердце: она до сих пор помнила, как пыталась выстирать его в раковине в туалете своей старой школы. Когда она вернулась в класс, Бита взглянула на нее, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, а всего через несколько часов ее отправили в тюрьму за то, что она опознала предъявленную учительницей бутылку виски. Сейчас Мина готова была отдать все что угодно, чтобы Бита снова была рядом и сидела рядом с ней под цветущим гамамелисом. Все что угодно – лишь бы поговорить со старой подругой хотя бы пару минут!
Постепенно Мина немного успокоилась и стала исподтишка наблюдать за одноклассниками. Несколько мальчишек схватили лежавший на другой скамье свитер Мишель и набили его листьями. Мишель и несколько ее подруг, громко визжа, пытались отнять свитер, но их крики означали не столько возмущение (фальшивое), сколько удовольствие от того, что мальчишки обратили на них внимание. После недолгой погони Мишель догнала главного похитителя по имени Чад и некоторое время то ли шутливо боролась, то ли обнималась с ним под громкие крики и усилившийся визг.
Мина откинулась назад. Желтые лепестки и цветки продолжали сыпаться на землю вокруг нее, толстым слоем ложась на бетон. Зазвонил звонок, перемена закончилась.
Последним уроком в тот день было рисование, и Мина попыталась изобразить на листе бумаги школьную площадку, укрытую желтым ковром из цветов. Она старалась изо всех сил, и, кажется, у нее что-то начинало получаться.
Вечером Мина рассказала Дарие о своем столкновении с Джулианом Краппером, но, в отличие от Парвиза, который, несомненно, предложил бы показать ему альбом персидских миниатюр, прочитать стихотворение Руми или пригласить в дом, чтобы угостить национальными блюдами и обсудить достижения Кира Великого (чтобы Джулиан познакомился с великой культурой Ирана), мать только пожала плечами.
– Ве́леш кон. Оставь его в покое. Он просто не понимает. Этот парень путает правительство Ирана с его гражданами, но это не его вина. Он – жертва телевидения, как и большинство американцев.
И Дария вздохнула, словно телевидение было назойливым и властным старым дядей, которые третировал бедного Джулиана Краппера.
Ночью Мине приснилось, будто она пробила в экране телевизора дыру, столкнула его с тумбочки и топчет ногами, а из дыры выскакивают и разбегаются по углам крошечные ведущие новостных программ. Но где им было тягаться с Миной! Она переловила всех, выстроила в ряд и приказала впредь относиться к Ирану более справедливо и рассказывать слушателям не только о его спятивших духовных лидерах, но и о нормальных гражданах. Ведущие и комментаторы послушно кивали, обещая, что именно так и будут поступать. В конце сна Мина аккуратно, двумя пальцами пожала комментаторам их крошечные ручки. Потом ей снилось уже что-то совсем другое, но что – она не запомнила.
Что бы там ни говорила Дария о вреде телевидения, но и сама она, и Парвиз с нетерпением ждали вечерних новостей. Словно загипнотизированные, они усаживались перед экраном и, шикая на детей, если те начинали шуметь, с нетерпением ждали, когда по телевизору покажут хотя бы несколько кадров, посвященных той, другой стране. Время от времени отец переключал новости с Си-би-эс на Эн-би-си или на Эй-би-си (Мина уже знала, что это крупнейшие американские вещательные компании, у которых имелись собственные корреспонденты почти во всех крупных странах), и каждый раз сдержанное волнение и предвкушение на лицах родителей сменялись надеждой. К сожалению, все касающиеся Ирана сюжеты были на одно лицо: на экране мелькали кадры с изображением женщин, до самых глаз закутанных в чадры, или каких-то бородачей в чалмах на фоне мечети. Время от времени появлялись ролики, на которых где-то в пустыне подростки в полевой форме лихо выпрыгивали из кузова военных грузовиков. После этого камера непременно переключалась на ведущего – Тома, Дэна или Питера, которые, одетые в безупречные костюмы и чисто выбритые, сидели в хорошо кондиционированных студиях, по-видимому олицетворяя собой цивилизованный мир со всеми его благами. Порой Мине даже казалось – она чувствует исходящий от них запах дорогого одеколона или мятной жевательной резинки. Прекрасно поставленными голосами Дэн, Том и Питер комментировали только что просмотренные кадры, а их плавные жесты и позы являли собой полную противоположность резким, дерганым движениям героев только что просмотренных репортажей.