Мина медленно шла вдоль ремесленных лавок, время от времени останавливаясь, чтобы сфотографировать понравившееся ей старинное здание. «Он позвонит, как только мы вернемся в Америку. Непременно позвонит!» Она навела фотоаппарат на минареты и узорчатый купол мечети в конце площади.
В витрине одной из лавок внимание Мины привлекла инкрустированная шкатулка-хатам, на крышке которой красовался выполненный уверенными, яркими мазками рисунок в стиле староперсидских миниатюр. На рисунке была изображена молодая женщина, которую целовал в щеку мужчина в белом тюрбане. Лицо женщины казалось таким счастливым, что Мина не в силах была оторвать от него взгляд. Несколько минут она рассматривала миниатюру, потом вошла в лавку.
Внутри было полутемно, пахло клеем, деревом, краской и нагретым металлом. Потом из глубины лавки донесся какой-то стук, словно кто-то работал маленьким молоточком. Постепенно глаза Мины привыкли к полумраку, и она разглядела склонившегося над верстаком мужчину, который действительно стучал небольшим молотком по металлическому блюду. На стене за спиной мастера висели десятки серебряных и медных тарелок, блюд, подносов с изображениями птиц, оленей, цветов и аистов.
Мастер поднял голову и махнул Мине рукой.
– Присядь, отдохни.
Его фамильярность застала Мину врасплох. Ей показалось, что мастер был ненамного старше ее, но он сразу обратился к ней на «ты», словно к близкой родственнице или другу.
Она сделала шаг вперед и увидела на блюде изображение розы. Почти такую же Рамин подарил ей в парке.
– Садись-садись… – Чеканщик посмотрел на нее поверх круглых очков. Глаза у него были серыми, кустики редких волос над ушами – серо-стальными. Точно такие же седые заросли виднелись в расстегнутом вороте рубашки, и Мина поняла, что ошиблась и мастер – человек в возрасте.
Она осторожно опустилась на стул по другую сторону верстака.
– Приехала в гости?
– Бали. Да.
Мастер поправил под блюдцем толстый войлочный коврик и острым штихелем набросал рядом с розой новый рельеф. Приглядевшись, Мина поняла, что это изображение какой-то птицы.
– Откуда?
– Из Америки.
– А-а… – Мастер вооружился чеканом и молотком и начал работать над крыльями птицы. – Теперь многие возвращаются…
Его руки двигались с невероятной быстротой. Мина видела что-то подобное только в детстве, когда Ага-хан, который был тогда намного моложе, играл на сетаре. Спустя минуту крылья были готовы, и под руками мастера начала возникать выпукло-округлая грудка птицы. Он не спрашивал, почему она уехала, когда уехала, нравится ли ей в Америке. Казалось, он с головой ушел в работу.
– Сорок пять лет, – проговорил чеканщик после долгой паузы, словно отвечая на вопрос, который Мина не задавала. – Сорок пять лет я занимаюсь этой работой. Даже дольше, если считать те годы, когда я мальчишкой был у отца подмастерьем.
Птица вышла гордой и красивой: грудка выпячена, крылья расправлены. Казалось, она вот-вот взлетит.
– Каждый день, – добавил он, словно Мина спросила, сколько дней в неделю он работает, потом поднял глаза и улыбнулся. – Кроме пятниц. Пятница – священный день, день бога. – Мастер взял в руки готовое блюдо и показал ей.
– Потрясающе! – сказала Мина совершенно искренне.
– Мы – художники, – сказал чеканщик. – И мы должны делать нашу работу, не так ли?
Что на это ответить, она не знала. «Мы – художники»?..
– А правительство… власти… Разве они не указывают вам, что вы можете делать, а что – нет?
– Они указывают, что я могу и что не могу продавать. И выставлять в витрине. – Мастер смел с верстака металлические опилки. – Но никто не может указывать мне, что я могу или не могу изготавливать. – Он вытер руки ветошью и поднялся. – Иди сюда. Хочу кое-что тебе показать.
И он двинулся к стене, которая при ближайшем рассмотрении оказалась плотной черной занавеской, висевшей на вбитых в притолоку гвоздях.
Голос разума, подозрительно похожий на голос Дарии, твердил Мине, что она не должна идти с незнакомым мужчиной за черную занавеску, однако она поднялась со стула и сделала несколько шагов вперед. Мастер откинул занавеску в сторону.
За занавеской оказалась еще одна довольно большая комната, которая служила складом готовой продукции. Вдоль стен шли стеллажи, которые были от пола до потолка завалены украшенными чеканкой блюдами и кувшинами, расписной керамической посудой. На одной из полок она увидела стопки серебряных и медных тарелок, покрытых тончайшей резьбой, на полу под ней стояли десятки шкатулок-хатамкари, инкрустированных металлом, костью, деревом и камнями самых разных цветов. Между стеллажами висели на стенах пергаменты из телячьей кожи, покрытые изысканной каллиграфией. На некоторых Мина увидела и художественные изображения целующихся любовников, танцующих мужчин и женщин, отдыхающих под деревьями супругов. Краски были такими живыми, такими яркими, что у Мины слегка закружилась голова.
Потом она заметила большую картину, которая была не похожа на другие. На ней была изображена женщина с длинными волосами и в красной накидке, которая стояла, прислонившись к дереву. В руках она держала какой-то музыкальный инструмент наподобие маленькой гитары. Рядом стоял на коленях какой-то мужчина в развевающихся одеждах, который глядел на женщину снизу вверх.
Лицо женщины Мина узнала. Это она была изображена на крышке выставленной в витрине шкатулки. На картине ее лицо выглядело еще более счастливым, а может, так просто казалось из-за большего размера.
– Нравится? – спросил мастер. – Это одна из моих любимых картин. – Ну, пойдем, выпьем чаю…
– Что вы, я не могу… – попробовала отказаться Мина.
– Давай обойдемся без таарофа… – Мастер уже шагал к самовару, стоявшему на низком столике рядом с деревянной кроватью, которую она не сразу заметила. Над кроватью висела фотография какого-то молодого человека в рамке.
– Здесь я отдыхаю после обеда… – Мастер налил Мине стакан чая и сел на кровать. – Я слышал, у вас в Америке никто не спит после обеда. Это правда?
– Ну, обычно нет… К тому же мало у кого на рабочем месте есть кровати.
– А почему? Вряд ли это разумно – пренебрегать послеобеденным сном… Говорят, это хорошо для сердца. – Он постучал себя по груди испачканным в чернилах пальцем. – Что касается твоего вопроса насчет правительства – что оно разрешает, а что нет… Запомни, молодая ханум: правительства приходят и уходят, а мы, художники, продолжаем работать. Каждый день.
Держа в руках горячий камарбарик, Мина опустилась на стул рядом с кроватью. Она чувствовала себя свободно и легко, словно открыла в этом мастере родственную душу, и ее уже не смущало, что она пьет чай на складе с посторонним мужчиной. Да мастер и не казался ей посторонним. Он был как дух, явившийся из знакомого ей мира, живущего по законам творчества и вдохновения.
Мастер допил чай и поднялся.
– Ну, пора за работу, – сказал он сухо.
Прежде чем выйти из комнаты, Мина бросила еще один пристальный взгляд на женщину с гитарой и мужчину под деревом, словно хотела впитать в себя этот образ – впитать, чтобы унести с собой. Потом зашуршала черная занавеска и все исчезло. Мастер взял в руки молоток и чекан и начал выбивать на серебре лапы птицы.
– Я бы хотела купить шкатулку, которая выставлена у вас в витрине, – неожиданно для себя самой сказала Мина. – Ту, где на крышке нарисованы мужчина и женщина… – И она полезла за кошельком.
– Возьми ее в подарок.
– Нет, нет, я не могу! – Мина положила деньги на верстак. – И… спасибо за чай.
Мастер подошел к витрине, открыл стекло, достал шкатулку и бережно завернул в газету. Мина была уже у дверей, когда он сказал:
– Мой сын погиб на войне.
«Ну конечно!.. Та фотография над кроватью!» – догадалась Мина.
– После этого моя жена тяжело заболела. Афсордеги. Депрессия. Это она изображена на шкатулке и на картине, которая тебе понравилась. Я нарисовал ее такой, какой она когда-то была. Счастливой.
– Я очень вам сочувствую, – тихо сказала Мина.
– Наш сын был светом моих очей. Моя жена – это моя душа. Когда я изображаю ее счастливой, как раньше, она возвращается ко мне, – глухо проговорил мастер и покачал головой. – Ну ладно, иди. Да хранит тебя Аллах.
– Хода хафез, – попрощалась Мина и, толкнув дверь, вышла на залитую солнечным светом площадь. В одно мгновение ее со всех сторон окружили лавки, магазинчики, запряженные лошадями повозки, звуки и запахи внешнего мира, и она невольно вдохнула поглубже, словно за один шаг вернулась из прошлого в настоящее. Это, однако, не мешало ей думать об одиноком старом мастере, который, склонившись над верстаком, продолжал создавать свои картины, воплощая в металле и красках дорогие образы. Мина ему даже немного завидовала. Ей и самой хотелось каким-то образом запечатлеть и минареты мечети, и старинные здания, и Биту на фоне скульптур Персеполя, и торговца овощами, и молодых людей, самозабвенно танцующих в гостиной современной квартиры. Она не забыла ни чинару в Народном парке, ни то, как устилали землю яркие листья, ни снег, который ложился на их с Рамином сомкнутые руки, и ей хотелось, чтобы эти образы, эти картины никогда не потускнели в ее памяти. Ну почему, почему она забросила краски и кисти? Почему она перестала заниматься тем, что нравилось ей больше всего?
Делать фотографии на память?
Нет, этого было недостаточно. И никогда не было достаточно.
Нужно было что-то другое.
И теперь Мина точно знала – что.
Дария бродила по крытым торговым улицам и переходам рынка, время от времени останавливаясь, чтобы растереть в пальцах щепотку специй, вдохнуть аромат кардамона или кумина, пощупать сушеные лаймы или курагу. С обеих сторон ее окликали торговцы, наперебой расхваливавшие свой товар, но она шла и шла дальше, прокладывая себе путь сквозь толпы покупателей и туристов. В эти минуты Дария чувствовала себя бесконечно далекой от своей работы в банке, от субботних «математических посиделок», от курсов по изучению электронных таблиц. Интересно, что бы делал Сэм, если бы оказался сейчас здесь, подумала она. Он бы не знал, куда смотреть, что сказать… Впрочем, будучи человеком спокойным и рассудительным, он бы в конце концов все же как-то сориентировался, нашел нужный алгоритм движения по лабиринту торговых улиц и переходов и испытал бы то же умиротворение и покой, какие чувствовала сейчас сама Дария. Уж такой он был человек – уравновешенный, основательный, невозмутимый. Именно поэтому, кстати, Сэм и казался ей таким привлекательным. Его неизменное спокойствие пришлось Дарие очень по душе.