моим. Это должно быть то единственное дело, для которого я появилась на свет. Я имею в виду искусство, мама, а не деловое администрирование или карьеру на Уолл-стрит. Но успех не приходит сам собой; чтобы чего-то добиться, я должна посвятить искусству все свое время, а сделать это я могу, только оставив бизнес-школу. Это единственный выход.
Слушая Мину, Дария устало откинулась на мягкие подушки. Она чувствовала себя обессиленной, измученной, вычерпанной до самого донышка. Именно так, бывало, действовали на нее дети. Они могли просто войти в комнату, и от одного их вида на душе становилось тепло и радостно, а могли вдруг сказать или сделать что-то такое, от чего у нее буквально опускались руки. Ну и что она теперь скажет Парвизу? Как будет смотреть ему в глаза? Эта поездка, которой Дария добилась вопреки всем доводам мужа, ни в коем случае не должна была привести к тому, к чему привела: Мина собиралась бросить бизнес-школу за каких-нибудь полгода до выпускных экзаменов!
Ну и где он, ее муж, когда она так в нем нуждается? Почему он не войдет в чайхану, чтобы привести дочь в чувство?
Ах, если бы только она могла предвидеть, что сделает с Миной эта поездка!
36. Двойная жизнь
Обычно Мина вставала рано, надевала спортивный костюм и отправлялась на пробежку в парк Риверсайд. Вернувшись в свою квартирку на Бродвее, она принимала душ и собирала все необходимое – краски, кисти, карандаши и альбомы для набросков. Никаких компьютеров, никаких калькуляторов. Буквально на днях она все-таки решилась заказать масляные краски того производителя, которого так расхваливал в интернете художник из Массачусетса – с того самого сайта, который она просматривала, когда ее застукал профессор ван Хойзен.
Рамин ей позвонил. Они уже несколько раз разговаривали по телефону, и каждый время от времени повторял: «Надо бы встретиться», но у него были переговоры, сроки, проекты, у нее – экзамены, так что оба были заняты по горло. Их встреча под чинарой как будто отодвинулась, осталась где-то в далеком прошлом, хотя времени прошло не так уж много. Мине подчас хотелось, чтобы ушедшее волшебство вернулось хотя бы на то время, пока они беседуют по телефону, но ничего не вышло. Все-таки разговор по телефону – это просто разговор на большом расстоянии с помощью технических средств – какое уж тут волшебство!
Зато теперь она рисовала. Точнее – писала маслом на холсте с грубой текстурой, который так хорошо держит краску. У нее даже выработался свой распорядок или ритуал, который повторялся каждый день, за исключением пятниц. Каждый день она вставала как можно раньше и писала. Это помогало ей и отвлечься от Рамина, и напоминало о нем, словно она хотела одновременно забыть об их свидании в тегеранском парке и запомнить его навсегда.
Поначалу не все было гладко. Холсты на мольберте оставались пустыми, а эскизы напоминали кашу из красок, в которой не было ни системы, ни школы. Казалось, все ее мускулы – физические и душевные, – которые участвовали в творческом процессе, утратили форму, потеряли навык, автоматизм. Главное, Мина понятия не имела, с чего начать. Потом она вспомнила мастера-чеканщика из Исфахана, вспомнила Мост тридцати трех арок и колонны Персеполя, и дело постепенно пошло на лад. Начинала она с двух-трех неуклюжих мазков, за которыми стояли образы и картины, которые Мина пока не могла воплотить на холсте, но потом ее руки словно пробудились. В хорошие дни они начинали действовать сами, практически без ее участия, как будто заранее зная, какие формы и цвета Мина собиралась перенести на картон или холст.
Ее многоквартирный дом еще спал, а она уже рисовала. Потом срабатывал будильник, и это тоже было частью ритуала. Сигнал означал, что пора идти на занятия, и Мина откладывала краски, снимала забрызганные краской джинсы и надевала чистые слаксы и чистую рубашку, расчесывала и укладывала волосы и выпивала чашку крепкого кофе.
Потом она укладывала в сумку тетради с записями лекций по управлению финансами. Через полчаса она уже сидела в одной из аудиторий и прилежно работала на своем ноутбуке, рассчитывая нормы прибыли и решая другие управленческие проблемы.
Мина была уверена, что должна бросить учебу. Когда они вернулись из Исфахана в Тегеран, она несколько раз поклялась себе самой страшной клятвой, что бросит бизнес-школу и посвятит все свое время живописи. Она бы так и поступила, если бы не Бита, которая навестила ее вечером накануне отлета в Штаты. Мина только что закончила укладывать вещи, и в дом Ага-хана съезжались друзья и родственники, чтобы попрощаться с Дарией.
– Давай поднимемся на крышу, – предложила Бита. – Всего на несколько минут. Ты должна увидеть ночной Тегеран, а смотреть на него лучше всего с какого-нибудь высокого места. Я думаю, эту картину ты забудешь не скоро.
Когда-то давно Мина провела на тегеранских крышах немало летних ночей, где они с Битой спали, спасаясь от жары. Пока не начались бомбежки…
Как только они выбрались на плоскую крышу, Бита легла на спину и уставилась в усыпанное звездами небо.
– Знаешь, когда мы были маленькими, я всегда думала, что ты когда-нибудь станешь великой художницей.
– Я тоже так думала, – ответила Мина не без горечи.
В последнее время она особенно жалела, что забросила живопись, что сдалась и разочаровала своих друзей – таких как Бита. Ей не терпелось объявить всем, что она больше не намерена бегать от того, что любит больше всего на свете. А еще она хотела, чтобы Бита ею гордилась. Да, она еще докажет, что действительно готова серьезно заниматься искусством, отдавать ему всю себя. Она пойдет до конца, чего бы это ни стоило.
– Знаешь, Бита, – сказала Мина, опускаясь на крышу рядом с подругой, – я больше не могу откладывать… Нужно быть честной с собой. Мое призвание – живопись, а все остальное – это так, ерунда. Обстоятельства. Клянусь, когда я вернусь в Америку, я брошу все и начну писать картины.
– Что именно ты собираешься бросить?
– Бизнес-школу. Все эти финансы, бухгалтерию, банковское дело, теорию управления и прочее. Они были мне не по душе с самого начала, я пошла туда только ради матери. Кроме того, я смертельно устала от той двойной жизни, которую мне сейчас приходится вести. Днем я учусь рассчитывать прибыли, а по ночам мечтаю о красках и холстах. Художник в бизнес-школе!.. Абсурд!
Бита промолчала. Она по-прежнему лежала на спине и смотрела на звезды. Наконец она сказала:
– Странно, что ты употребила это выражение…
– Какое?
– Двойная жизнь. Помнишь вечеринку у меня на квартире? Какие танцы мы тогда танцевали, какую музыку слушали! Мы просто отрывались – я и мои друзья. В своей квартире я – отвязная девчонка, но в городе просто еще одна девушка в чадре, которая не смеет и рта раскрыть. Вот это и есть двойная жизнь. За закрытыми дверьми и задернутыми шторами одна жизнь, на улице – другая. И я не одна такая. Многие из нас в разговорах с друзьями говорят одно, а на публике – другое, потому что, если мы выскажем все, что́ думаем на самом деле, нас арестуют. Но, Мина-джан… Твоя бизнес-школа и твоя живопись – разве это двойная жизнь? Это… просто жизнь.
Мина молча смотрела на ночные огни. Взгляд ее перебегал с крыши на крышу, и она думала о всех тех людях, которые там жили, – о том, что́ они видят, что слышат, что говорят друг другу.
– Послушай меня, Мина, – продолжала Бита. – Мне кажется, ты должна довести начатое до конца. Разве ты не понимаешь? Ты не здесь, ты – там, и ты свободна. Я поняла: ты хочешь бросить учебу в бизнес-школе, но зачем? Этого я не понимаю. Бери краски и кисти и рисуй, если хочешь. Только не пренебрегай возможностями, которые дает тебе Америка. Твоя учеба…
– Я просто не хочу тратить время зря.
– Насчет этого я тоже могу кое-что тебе сказать, Мина-джан. Я состарюсь здесь, но я не перестану бороться. Пусть со стороны моя борьба кажется смешной и ничтожной, но я не сдамся. Я буду бороться столько времени, сколько потребуется. Если понадобится, я готова выйти на улицы вместе с другими протестующими и погибнуть, но… Кто знает, сколько лет пройдет, прежде чем моя страна снова станет свободной? Быть может, мы с тобой доживем до этого счастливого времени, быть может – нет, но это неважно. Твоя жизнь не здесь – там! У тебя есть возможности, и ты должна использовать их на полную. – Бита резко села. – Кто сказал, что ты должна быть либо художником, либо менеджером финансовой компании? Одно не отменяет другого. Будь и тем, и другим!
Бита встала в полный рост и, подойдя к самому краю крыши, облокотилась на невысокое ограждение. Когда она снова заговорила, ее голос звучал совсем тихо.
– Сделай это для меня, Мина. Стань всем, кем сможешь. Рисуй, управляй бизнесом. Делай то, что должна. Обещаю, что на этот раз я не пропаду – я буду писать и звонить. Я буду бороться здесь, ты – жить свободной жизнью там.
Ее рука скользнула по ограждению.
– Время от времени я поднимаюсь на крышу нашего дома. Он выше большинства домов в Тегеране, и оттуда звезды кажутся ближе. Я стою там и кричу, кричу изо всех сил. Я обращаюсь к Аллаху, к другим богам, ко всем, кто способен услышать, – ко всему миру. Пожалуйста, кричу я, прошу вас, услышьте нас, услышьте меня!.. – Бита повернулась к Мине, и та увидела, что глаза подруги полны слез. – Думаешь, я не понимаю, что живу двойной жизнью и что вечеринки, которые я устраиваю, – это от внутренней пустоты? Если бы у меня была хоть капля истинной свободы, я бы не думала ни о каких вечеринках, я бы просто жила! Это же счастье – ходить по улицам, говорить что думаешь, быть собой. Быть свободной. – Бита говорила негромко, но убежденно. – Иногда мне кажется, что бог лучше слышит тех, кто живет в Америке, как ты… Именно поэтому я и говорю тебе: ни в коем случае не бросай свою бизнес-школу. Возвращайся в Нью-Йорк, рисуй, получай диплом, работай, выходи замуж, рожай детей… и живи! Не останавливайся, иди вперед, и тогда все получится. Нас не задушить, правда?