– Алиса, ты знаешь, что нас связывает, и знаешь, что об этом никто никогда не должен узнать, правда? Ты знаешь, что, если кому-нибудь скажешь, твоего отца посадят в тюрьму за то, что он вас бросил, а маму будут судить за плохое обращение с ребенком? Знаешь, что ее наверняка лишат материнских прав, а отца признают несостоятельным, и он не сможет оформить опеку. Тебя отдадут в приемную семью. Алиса, я тебя люблю, ты это знаешь, правда? Но я ничего не смогу для тебя сделать, и нас тоже разлучат. Мы же с тобой знаем, что у нас есть секрет, самый драгоценный на свете. Самый чудесный секрет, какой только ребенок может делить со взрослым… Это секрет всей жизни, твоя мама тоже такое пережила, у каждого человека бывает большая любовь, которая его формирует. Это нормально. Благодаря интрижке с твоей мамой, я стану ближе к тебе. Вот и все. Договорились? Если договорились, иди сюда, сядь.
Я встаю, как робот с замороженным ухом, и сажусь с ним рядом. От него пахнет мамиными духами, и я боюсь, что она внутри него и все видит.
– Все будет хорошо, – говорит он мне.
Но мне пятнадцать, и я знаю, что он врет. Кому сказать, что я тоже столько врала? Швейцару? Официанту вечером в ресторане? Нормальной семье за соседним столиком? В дверь стучит мама, и Монджо в панике вскакивает. Я покраснела, меня бросило в жар, я говорю «входи» слишком быстро.
Потом, когда мы гуляем, она какая-то странная. Она видела? Она поняла? Я как-то смотрела одну передачу о преступлениях. Мать приходит к дочери, но той нет дома, хотя они договорились. Мать удивляется, но у нее есть ключи от квартиры дочери, и она ждет ее. Та все не приходит. Мать успокаивает себя, они, наверно, друг друга не поняли. Она решает подождать еще. Инстинкт ведет ее в спальню дочери. Обычно та убирает чемоданы под кровать; она садится на корточки и протягивает руку, чтобы убедиться, что чемоданы там. Они там, в том числе и розовый несессер, который дочь всегда берет с собой в поездки. Мать идет в гостиную, ложится на диван, решив пока подремать, но сон не идет. Вдруг она вскакивает: ее осеняет. Она возвращается в комнату дочери, засовывает руку под кровать и снова нащупывает то, что нащупала несколькими часами раньше, но не смогла признать: волосы дочери, которая лежит мертвая под кроватью.
Мама хотела выключить телевизор, причитала, что я слишком мала, чтобы смотреть такие ужасы. Но я уперлась и досмотрела до конца и очень хорошо помню, как мама сказала, что понимает это долгое отрицание. Что на месте той матери она наверняка вела бы себя точно так же.
На пляже она берет меня за руку, сжимает один раз, и я отвечаю одним пожатием, как будто устала от этой нашей игры в азбуку Морзе. Трех пожатий она не заслужила. Снова пинг-понг: что, если Монджо говорил правду? Что, если из-за нашего секрета маму посадят в тюрьму? И папу тоже? Что, если меня отдадут в приемную семью? По крайней мере, буду подальше от Монджо. Имею ли я право разлюбить его? Больше не хотеть выйти за него замуж? Имею ли я право предпочесть ровесника?
Монджо бросается песком, засыпал нам волосы. Мама смеется, но как-то невесело. И вдруг прямо перед нами я вижу Флоранс и Клода с Паолой и Инес. Флоранс кидается к Монджо с криком:
– Кого я вижу! Ну надо же! Сколько лет, сколько зим, Жорж!
Монджо знакомит их с мамой, и Флоранс сразу понимает, кто кому кем приходится. Паола держится в стороне, отходит. Мы садимся все вместе, и Клод спрашивает Монджо, не продал ли он свой шикарный байк и ездим ли мы на нем теперь втроем.
– Какой байк? – спрашивает мама.
Клод имеет в виду «хонду», которая была у Монджо в прошлый раз, когда они виделись со мной, кстати, правда, с тех пор я так выросла. Мы что, ездили тогда на мотоцикле, спрашивает мама. Монджо отшучивается, и мама ничего не говорит при посторонних, но украдкой спрашивает меня, и я говорю правду:
– Да, Монджо просил тебе не говорить, но мы поехали на мотоцикле. И ездили еще много раз…
Мама не участвует в разговоре и, кажется, все сильнее злится, а я рассказываю Инес, как мне было жаль тогда, что на следующий день мы не увиделись, но Монджо хотел показать мне Довиль. Клод и Флоранс тут же приглашают нас на ужин. Монджо смотрит на маму, та кивает. Мы с Инес болтаем о школе. Паола очень худая. Совсем как скелет.
– Ей сейчас двадцать, – объясняет Флоранс маме, – столько проблем, трудный возраст…
Маме большего и не надо, чтобы забыть про мотоцикл и заговорить с Флоранс о трудностях с дочерью. Инес предлагает пойти к ее друзьям. Они тоже здесь, на пляже, чуть подальше. Мама машет мне рукой: иди. И я ухожу с Инес догонять Паолу. У меня будто гора с плеч свалилась.
19
Мне скоро двенадцать, я в подростковой группе, но выступаю лучше, чем одна спортсменка из группы старших девушек. Соревнований все больше. Мы с Монджо часто уезжаем, не реже двух раз в месяц, на день или на выходные. Мне нравится чувствовать себя на скалодроме все сильнее. Монджо гордится мной. В честь моей очередной победы он дарит мне десять разноцветных мешалок, которые собрал специально для меня. Среди них – одна с пальмой и одна с утенком. Он рад пополнить мою коллекцию и надеется, что его мешалкам найдется место в коробке с папиными, но я храню их отдельно. Поняв это, Монджо рвет и мечет. Говорит, что больше никогда не будет дарить мне мешалок, и я выдумываю оправдание. Объясняю, что его мешалки мне, конечно, дороже, чем папины, и я не хотела складывать их вместе, потому что они гораздо красивее.
– Докажи!
Я выбрасываю десять папиных в мусорное ведро. Он улыбается. Сегодня меня в первый раз рвет сразу после мурашек. Я никому об этом не сказала. Могла бы сказать маме, что меня вырвало, и она разрешила бы не идти в школу, но кто со мной посидит? Она ведь работает.
Он еще раз просит доказать ему, что я люблю его больше, чем папу. Я выбрасываю мешалку с логотипом кока-колы, мою любимую. Она из ресторана, куда мы ходили с папой, когда он в первый раз приехал во Францию после своего переезда. Официант предложил мне еще одну, решив, что сейчас их модно собирать и обмениваться с друзьями, как карточками с Покемонами, но я отказалась, пусть такая будет только у меня. Если выбрасывать мешалки, я никогда не соберу сто, и папа не вернется.
Мне кажется, что Монджо все сильнее ревнует к папе. Злится на меня, но это проходит. Иногда он даже извиняется, что подумал, будто я люблю его меньше. Правда в том, что я люблю его всегда, когда мы не делаем мурашки. Мне это не нравится, мне противно и как-то странно, когда его глаза становятся мутными. Но когда он заканчивает, нам обычно очень весело. Теперь я знаю, что нашему большому секрету не будет конца. На соревнованиях мне интересно, но не так, как раньше. Если нужно ночевать на месте, мне не хочется участвовать. Мама считает, что я капризничаю, когда я говорю, что в хостелах и на турбазах постельное белье воняет. Я рада доказать ей свою правоту, когда привожу домой вшей. И нарочно плохо мою голову, чтобы они не проходили подольше. Но она все равно на стороне Монджо. Соревнования – лучший спорт для души. Когда уже есть уровень, нельзя отказываться от возможности померяться силами, превзойти себя. И я превосхожу себя ради мамы. И ради Монджо, который меня всему научил. Он всегда со мной, аплодирует мне, и, завоевав очередную медаль, я бросаюсь ему на шею. Он мой тренер, и я лучшая. Единственный, кто может помочь мне достичь высот, – это он. И в школе я, оказывается, лучше детей, которые не занимаются спортом и не выступают на соревнованиях. Я взрослее.
Всякий раз, когда у Монджо появляется новая подружка, я надеюсь, что он перестанет мурашить меня, но этого ни разу не произошло. Иногда я спрашиваю его, зачем все это и не лучше ли прекратить теперь, когда я поняла взрослый секрет, но он объясняет, что наш секрет – вечный. Если он кончится, многое другое кончится тоже, и, наверно, в мире разразятся войны. И будут умирать дети. Любовь должна циркулировать, везде и всегда.
– Ты понимаешь?
Я не вполне ему верю, но внимаю завороженно, потому что он обожает, когда я слушаю его, раскрыв рот.
– Тебе больше не нравится, как мы любим друг друга? – проверяет он меня. – Знаешь, Алиса, это просто любовь, которую выказывают телом, любовь в чистом виде. Без участия разума. Любовь как она есть. Этим занимаются все.
Так я узнаю, что в жизни каждого ребенка есть взрослый, который его любит, такой наставник по любви, но наставник непременно добрый и внимательный. Обычно это кто-то из окружения. Монджо старается, чтобы слово «наставник» не напоминало мне о школе. Когда у меня появляется новая подруга, мне всегда интересно, кто ее наставник, и иногда удается угадать. Например, наставник моей подруги Орианы – ее отец, и в этом я уверена. Не могу объяснить почему, но он часто смотрит на нее так же, как Монджо смотрит на меня, ласково и как-то надежно. Наставник должен быть ласковым и надежным. У меня есть подружка Мэйелла, и кто ее наставник, я пока не поняла. А ведь я много раз бывала у нее в гостях, и она ужасная болтушка, наверняка сама рассказала бы мне про своего наставника, если бы он у нее был. Она прячет под кроватью уоки-токи, чтобы слышать, о чем говорят ее родители перед сном. Она даже заметила, что иногда они издают звуки, наверно, такие же, как Монджо, когда мурашит меня. Вздохи, хрипы, иногда вскрики. Нельзя, чтобы другие знали, что мы любим друг друга. Надо вести себя тихо. От Монджо я слышала разные вздохи, есть такой вздох, когда мурашки кончаются, а следом часто хрип, который переходит в кашель, но когда он уверен, что нас никто не слышит, то не кашляет. Только хрипит.
С тех пор как мне исполнилось двенадцать, он уже не остается у меня в коридоре. Идет дальше. Мы убрали коврик, о который он вытирал ноги. Через несколько лет с ковриком надо расстаться.
– Или сменить его, – сказала я Монджо, когда почувствовала, что он зашел слишком далеко и мне больно. Но это нормально, что кто-то добрый и ласковый впервые делает маленьким девочкам больно. Зато им не будет страшно потом, когда захочет войти прекрасный принц. Но ведь Монджо и есть мой прекрасный принц. Он не отдаст меня другому принцу. Зато он очень хочет знать, когда у меня появляются новые друзья-мальчики. Я должна все ему рассказывать, потому что ему все про меня интересно. Когда я говорю, что мне плевать на мальчиков, он называет меня лгуньей.