Жанне я не перезвонила. Ни тогда, ни на следующей неделе. Когда звонит она, я не беру трубку. Если Монджо разозлится, я не вынесу. Я не слушаю ее голосовых, не читаю сообщений. А потом и вовсе ее блокирую. Контакт заблокирован. Я убеждаю себя, что она для меня слишком маленькая. Я теряю подругу. И все связанные с ней воспоминания. То же и с папой. Ревность Монджо заставляет меня его забывать. Лучше я буду ладить с Монджо, чем поддерживать фальшивые отношения с папой. И я отдаляюсь от него. Нарочно не отвечаю, когда он мне звонит, а маме вру, что мы поговорили. Ей-то он все равно никогда не звонит. Слишком боится упреков, хотя с ее стороны их и не было. Ладно, проехали. Я устраиваю свою жизнь так, чтобы у Монджо не было повода на меня напасть.
У нас снова мир, и наша чудесная связь крепнет. Я выигрываю несколько соревнований, но на скалодроме мне больше неинтересно. Я хочу на скалы. Монджо отвозит меня, я совершенствуюсь. Прошу прощения, он меня совершенствует. В любую свободную минуту я тренируюсь на скалодроме. Мне уже нет нужды ходить на общие тренировки, но я хожу, чтобы увидеться с ним. Мне плохо, если я не вижу его больше одного дня. Сильнее всего я скучаю по его запаху и по его взгляду. Я имею в виду не тот взгляд, которым он на меня смотрит, а тот, который говорит мне, все ли в порядке, правильно я поступила или нет. Неправильно? В чем оплошала?
С Эмериком я заигрываю, не могу удержаться. Он такой смешной, когда старается на меня не смотреть. Стоит мне пройти через гостиную в полотенце, как он сразу смотрит на свои ботинки. Мама советует мне что-нибудь накинуть, но не поэтому: холод, сквозняки, босые ножки. Однажды я подслушала, как Эмерик говорил ей, что хорошо бы ей убедить меня одеваться при нем прилично, ему очень неловко, когда девочка-подросток ходит перед ним в одном белье, и он не хочет «проблем». Но мама смеется ему в лицо:
– Каких еще проблем?
Эмерик настаивает, что девочку моих лет нужно научить вести себя пристойно. От мамы он так ничего и не добился, так что я продолжаю в том же духе. Однажды утром, когда он читает в кухне газету, а мама принимает душ, я вваливаюсь в ночнушке, сажусь к нему на колени и хватаю его бутерброд. Он терпеливо, как старик, просит меня встать и объясняет, что я веду себя нехорошо. Потом я слышу, как он говорит маме:
– Я серьезно, у твоей дочки не все дома, ты должна научить ее себя вести. Ей почти четырнадцать, нельзя крутить задом перед другом своей матери…
Позже я слышу, как мама разговаривает по телефону с Монджо и посмеивается, мол, сил больше нет с этим старичком Эмериком, все видит как в кривом зеркале. Она звонко хохочет, видимо, Монджо с ней согласен.
– Надолго он с нами не задержится, этот старикан! – фыркает она, вешая трубку.
Я представляю, что ждет Эмерика, и мне немного стыдно. Но мне-то что, век бы его не видеть. Меня пугает, что сразу после звонит мой телефон и на экране высвечивается МОНДЖО. Идут гудки, включается автоответчик. Сообщение будет злое – гнев, ревность и угрозы. И часто ты крутишь задом перед маминым мужиком? Игры кончились. Я послушаю позже. Пока я все равно ничего не могу поделать, только повторять себе, что послушаю позже. Но пока не послушала, ничего другого не слышу.
22
Монджо не разрешил мне пойти на вечеринку к Фреду, а когда мама вступилась за меня, объяснил ей, что это черт знает что.
– Мы не знаем этого Фреда, едва знаем Инес и Паолу и понятия не имеем, с кем они общаются, так что лучше поужинаем где-нибудь втроем…
Мама напомнила, что они согласились пойти к Флоранс и Клоду, но он поднял ее на смех:
– Ты же не думаешь, что я вас к ним потащу! Они нудные и скучные! Нет, девочки, я вас поведу в такой ресторанчик – вы обалдеете! Тебе закажем профитроли, а Лили – мидии, ты рада, Лили?
Я молчу. Поднимаюсь в свой номер и, когда он чуть позже стучится в дверь, не отвечаю. Он пытается открыть, но я заперлась на ключ. Он звонит мне на мобильный, я не отключила звук, и он, стоя в коридоре, все слышит. Он опять стучит, тихонько, просит меня открыть, ему нужно со мной поговорить. Я открываю, он входит:
– Ну же, Алиса, не дуйся, я сказал твоей матери, что иду бегать, чтобы отвязаться от нее ненадолго, мне надо побыть с тобой, обнять тебя, иди ко мне.
Он прижимает меня к себе, повторяет наш секрет, который сводится к «ты-и-я». Обещает, что скоро мы уедем куда-нибудь вдвоем, и мне кажется, что он валит все в одну кучу. И еще – что ему страшно, когда я не совсем здесь.
– У тебя взгляд отсутствующий, ты где-то далеко, хватит, прекрати свой цирк…
Его голос становится жутким. Я молчу. Пусть придет мама, пусть застанет нас вот так, обнявшимися, пусть все поймет, распутает руки, распутает сердца и души, и мы выйдем из комнаты и уйдем в три разные стороны. Или в две, если маме я буду все еще нужна.
Запах Монджо меня напрягает, прижимаясь к нему, я дышу по минимуму, потому что слишком люблю его парфюм, он меня успокаивает, правда, в последнее время все меньше. Его парфюм не должен говорить мне обратное. Я ведь сильнее? Я была сильнее тогда, в подсобке. Все мне лжет.
Он гладит мои волосы, а я все молчу, сосредоточившись исключительно на Паоле, и вижу, как ее серый скелет идет по песку. Она не сделала ничего плохого. Он сожрал нас, ее и меня, когда мы были маленькими, и теперь нам не выбраться. Мы застряли в своих толстых стенах, которые сжимаются, как шагреневая кожа. Он обнимает меня крепче, хочет заняться этим сейчас.
Когда все кончилось, звякает мой телефон. Монджо смотрит, кто это. ЭМИЛИ.
– Мы все вместе пойдем ужинать, и все будет хорошо, окей? А потом все вместе вернемся домой, и все будет хорошо. Ты и я, договорились, моя хорошая?
Я отвечаю «да», а думаю «нет». Думаю о том, что будет дальше. Я позвоню Эмили и все ей расскажу. Монджо довольно скоро уходит в номер к маме. Когда мы втроем идем ужинать, я думаю: «Всегда есть выход». Я пытаюсь унять зашедшееся сердце, мне так плохо, я себе противна, и я боюсь. И еще чувствую во рту слова, слова, готовые вырваться, но я не знаю, когда и как. Скорее всего, они вырвутся невольно, потому что я больше не могу держать в себе столько лжи. Перед тем как спуститься, я написала Эмили, что перезвоню ей позже. «Обещаешь?» – пишет она. Я ответила ДА. Большими буквами. Теперь она меня в покое не оставит.
Мама и Монджо, видимо, перед ужином помирились, и, хотя у мамы тот возбужденный вид, который меня всегда так раздражает, я чувствую, что она гнет свою линию: хочет подать мне пример спокойствия. Я позволяю себе маленькую дерзость:
– А что, если мы встретим Флоранс и Клода?
Мама подавляет смешок.
– Не встретим, – отвечает Монджо, – они же ужинают дома, включи на секунду голову, Лили!
Мама перестает смеяться. Определенно, с тех пор как Монджо стал со мной резок, между ними быстро возникает напряжение. Он встает из-за стола и идет в туалет. Что мне мешает взять маму за руку и уговорить ее убежать со мной? Почему я никак не могу ей сказать: «Идем, мама, идем скорее, пойдем отсюда, мне надо с тобой поговорить!» Почему я не могу закричать глазами, привлечь ее внимание, встряхнуть?
Я ем мидии с картошкой фри и чувствую глубокое отвращение. Кому мне рассказать, как я отвратительна? Кому рассказать о словах Монджо, его хрипах, его вздохах? А кому – о моих ожогах, моих запахах? Кому – как я его раззадориваю, чтобы он поскорее закончил и можно было бы заняться чем-нибудь другим? Кому мне рассказать, как мне больно, когда я чувствую, что мы больше не веселимся так, как раньше? И вообще, раньше – когда это было и что? Кому мне рассказать про подсобку? Я все откладывала на потом. Я даже пересчитала свои сбережения: хватит ли на билет в Соединенные Штаты. Можно сесть на скоростной поезд до Лилля, и не в час пик. У меня нет никакой свободы, не могу даже сбежать. Я настолько никчемна, что сама себе противна. Я – трусиха, не способна поймать попутку, ехать на поезде зайцем кишка тонка, не могу идти пешком, справиться с ситуацией, ускорить время, чтобы прошло три года и мне стало восемнадцать… В восемнадцать человек ведь свободен? И куда бы я пошла, если бы была свободна? Когда в голове крутится столько вопросов, я пытаюсь применить тактику подсобки. Не думать, не дергаться, ждать, опустошиться, чтобы, когда он вернется, быть никем.
23
Мне четырнадцать, и я уже несколько раз отказалась видеться с папой. Говорить с ним по телефону тоже. И в конце концов он позвонил маме. Никогда бы не подумала, что он решится. Неужели он любит меня так сильно? Так сильно, что позвонил маме? Мама заставляет меня немедленно ему перезвонить, а когда мы заканчиваем разговор, читает мне нотацию, чтобы больше такого не было.
– Он твой отец, ты должна его уважать, и точка.
Я напомнила ей, что он нас бросил, ее в первую очередь, и меня тоже, но она велит мне замолчать. Монджо я, разумеется, об этом не рассказала. Он, напротив, уже которую неделю хвалит меня за то, что совсем перестала общаться с отцом, говорит, как важно выйти из их развода победительницей, важно для моей личности, для моего формирования. Если отец ушел, нечего ждать его всю жизнь. Если отец ушел, это надо просто пережить. Bye bye. И потом, у меня есть он, Монджо. Он мне не отец, но теперь он единственный мужчина в моей жизни. Монджо очень серьезен, когда говорит о своем статусе. Взгляд у него ясный, нормальный. Не как на днях в подсобке. В подсобке – потому что он решил, что в его кабинете слишком опасно. И в душевой тоже. Нас могут застукать. И он превратил склад спортивного инвентаря в комнату наслаждений. Мы, конечно, называем ее так только между собой, это секрет, только наш, его и мой, секрет влюбленных. Я вскоре начинаю называть ее комнатой мучений, но только про себя.
В подсобке нет окон. Она как подвал, и свет зажигается без выключателя. Надо вытянуть провод от лампочки в коридор и закрепить его в нужном месте, чтобы можно было закрыть дверь, так что обычно Монджо, приводя меня в комнату наслаждений, гасит свет. Иначе посетители могут споткнуться о провод в коридоре, рядом с раздевалками.