Я не хочу вешать трубку. Хочу остаться с подругой, поговорить еще. Объясняю ей, что Монджо не злодей. Что он в меня влюблен и что, да, я тоже была в него влюблена, но с недавних пор, возможно из-за Октава, который мне так нравится, Монджо кажется мне слишком старым. Она спрашивает, сколько ему лет. Пятьдесят.
– В самом начале тебе было восемь или девять, – говорит она. – Он монстр.
Когда она называет его монстром, я его защищаю, но трубку не вешаю. Ее голос как будто стал взрослее. Я больше не слышу в ее словах Монджо, я знаю, что это она, Эмили, моя подруга, которая спасет мне жизнь. Я говорю о маме, мама все делала правильно, но она слепа, так слепа, что Эмили не может поверить в ее непричастность. Я не обижаюсь, я объясняю, что мама хотела, чтобы в моей жизни присутствовал мужчина. Объясняю, что она всегда считала, что Монджо ей помогает, когда он, например, возил меня на соревнования, и что она знала всех его подружек. Ей и в голову не приходило, что он все это делает не по дружбе и не из великодушия. Маме ясно: у Монджо нет детей и, видимо, уже не будет, ведь он ни с кем долго не встречается, вот он и компенсирует их отсутствие мной. Эмили соглашается и признает, что мама тоже жертва. Она знает, что если будет об этом спорить, то потеряет меня.
Монджо и мама вместе. Эмили рассуждает здраво, она не осуждает и больше не повторяет «какой кошмар». Все время говорит «окей». Окей, мы что-нибудь придумаем, окей, я знаю, что делать, окей, не переживай, я с тобой. Я спрашиваю, не против ли она лечь спать, положив включенные телефоны на подушку.
Я кладу телефон рядом с собой. Сначала он светится синим, как ночник. Закрываю глаза. На меня падает большой синий мат. Что со мной будет теперь, когда я все рассказала? Я не засыпаю, но дремлю. Синий мат не раздавил меня, он приподнимается, и я вижу, что его держит Эмили, и вижу и другие лица, среди них – сияющее лицо мамы.
25
Я только что отпраздновала пятнадцатый день рождения.
– Были Хлоэ, Эмелин, Паскаль, Анаэ, Валери, Анн-Дао, Элен, Вали, Эды, Дельфин, Мари-Жо, а теперь Монджо хочет представить нам Прюн! – смеется мама.
Улыбка. Молчание. Звонок. Монджо пришел к нам ужинать не один. С ним Прюн, стоматолог, с которой он познакомился в спортзале. Он мне о ней не рассказывал. Он никогда не рассказывает мне о своих девушках, если только я с ними не познакомлюсь. Уже потом говорит, что у них все кончено, что в ней не было ничего особенного и что он думает только обо мне.
– Даже когда вы спите?
Я всегда говорю «спать» вместо «заниматься сексом» Раньше мне нравилось, что у него есть подружки, но теперь нравится меньше. Девушки-то ни при чем, они славные, но это как-то неправильно. Потом, когда мы мурашимся с Монджо, мне представляются их лица. Интересно, знают ли они, что он мой наставник? Из разговора я понимаю, что Прюн раздражают пациенты, которые все как один хотят одинаковую улыбку с ровными белыми зубами. Она объясняет, как важно иметь индивидуальную, особенную улыбку и все такое, а Монджо зевает во весь рот. Это меня удивляет, я никогда не видела, чтобы он вел себя так. Он всем своим видом показывает, что разговор ему неинтересен. «Вообще-то, может, он и злой», – думаю я. Мама сердито смотрит на него, а Прюн все болтает о зубах, и о лицах, и о моей «хорошенькой мордашке».
В какой-то момент мы с ней остаемся за столом вдвоем и слышим, как мама и Монджо хохочут на кухне. Потом они возвращаются с десертом. Прюн как будто не в своей тарелке, особенно когда Монджо фыркает:
– Может, хватит уже о челюстях и приступим к десерту? Или кариес тебя волнует больше?
Мама уже не смеется. Она слегка хмурится и из кожи вон лезет, стараясь помочь Прюн. Монджо смотрит на меня, ищет поддержки, но я не люблю, когда он злой. Вообще-то, кажется, я только сейчас поняла, что он иногда бывает злым. В подсобке он странный. Грубый. Но все-таки не злой. А сейчас – злой. Но ведь Монджо всегда был добрым. Что случилось? Это он изменился или мой взгляд стал суровее?
Он спрашивает, сделала ли я домашку, и напоминает, что хотел бы ее проверить.
– Возобновляемые энергоресурсы, в них я разбираюсь как никто! – смеется он. И извиняется перед Прюн и мамой: – Я вас оставлю на минутку, проверю ее задание…
На самом деле Монджо ни разу не проверял мою домашку. Это наш предлог, чтобы побыть вместе. Я учусь хорошо. Мама всегда благодарит Монджо, когда я приношу хорошие оценки, и меня это злит.
Мы уходим в мою комнату, я достаю из рюкзака тетрадь, но Монджо, как обычно, ее отодвигает. Он улыбается мне, говорит, что хочет. Я придерживаю трусы, чтобы он их не спустил, но он спускает. И видит прокладку.
Сейчас он меня похвалит. Я сделала, как он велел:
– Когда у тебя начнутся месячные, главное, не покупай при маме тампонов, иначе она поймет, что ты уже не девственница…
Я пользуюсь прокладками, я его послушалась, он ведь меня похвалит? Я не шевелюсь. Слышу его дыхание, совсем тихий выдох, и лезвие его голоса режет сердце на куски.
– Не хочу, – говорит он с кривой ухмылкой, выходит из моей комнаты и возвращается за стол.
Я натягиваю трусы, не знаю, что теперь будет. Неужели Монджо мог за такое короткое время разлюбить меня из-за какого-то красного пятнышка? Я не решаюсь выйти в гостиную. Чуть позже приходит мама, она приносит мне десерт и шутливо говорит, что не возражает, чтобы я осталась здесь. Кажется, у них там невесело.
Мы с Монджо говорили, что поженимся. Но ведь у всех женщин есть месячные, разве нет? Мне нехорошо и грустно, я чувствую, что как будто грязная. А потом меня охватывает злость, и я звоню папе, чтобы разрядиться, а на самом деле еще больше разозлиться из-за его насквозь фальшивого голоса: десять вечера здесь, четыре часа дня в Атланте. Мне повезло, в четыре часа он еще не дома. Так что голос обычный, скажем так, не фальшивый, но и не настоящий. Мы обмениваемся банальностями, но я привыкла. Банальности из подсобки. Как ты а ты хорошо а ты все хорошо а как собаки все хорошо пока. Воодушевленная этой пустой болтовней, радуясь своей уверенности – только Монджо любит меня по-настоящему! – я возвращаюсь в гостиную. Мне надо прочесть его взгляд, надо знать, что он думает обо мне на самом деле. Он прячет глаза. Ему даже смотреть на меня противно. Прюн сменила тему. Она говорит уже не об улыбках, а о моей учебе. Ей кажется, что со времен ее юности школьная программа изменилась, и мама соглашается, а Монджо, холодный, отстраненный, полный презрения, спрашивает, неужели им поговорить больше не о чем. Атмосфера становится прохладной. Я понимаю, что он зол не только на меня. Но я – первопричина. Может, он несчастен? И поэтому агрессивен? А что, если причина его несчастья – это я? Я, Алиса, которую Монджо баловал и любил много лет и которая вдруг стала другой? Стала женщиной?
Мама научила меня думать. Научила быть самокритичной. После развода она говорила, что не может себе простить. Она-де была слишком такой, недостаточно сякой. Папе доставалось куда реже. Вот и я пытаюсь быть как мама, признать, что я наверняка разочаровала Монджо, потому что соврала. Не сказала ему, что начались месячные, боялась его расстроить, а в результате получилось еще хуже. Конечно, мама права. Нужно всегда говорить правду и признавать свои ошибки.
Я напишу Монджо сообщение, и все уладится. Уходя, он машет нам с мамой на прощание. Прюн явно не по себе. По-моему, она поняла, что близнецов, о которых мечтает, она родит явно не от Монджо. Да, в какой-то момент за столом, когда Монджо зевал, чтобы показать ей, что она говорит скучную ерунду, Прюн призналась, что очень хочет детей.
– Но только если это будут близнецы, – прыснула она. По-моему, выпила лишнего.
Мама тоже прыснула. И Монджо. Но Монджо не вместе с Прюн. Он прыснул сам по себе, как будто подавился. Я-то знаю Монджо, я знаю, что он чувствует, когда ты не такая, как ему хочется. Надо уметь признавать свои промахи и ошибки.
26
У Эмили никогда не было наставника. Она уверяет меня, что такого нет, нет у детей никакого наставника, который должен их формировать. Это ложь. Это выдумывают педофилы, чтобы добиться своего. Эмили повторяет это слово, и теперь, когда мы вдвоем у нее в комнате, я ее слушаю.
Мама разрешила мне переночевать у нее, хотя завтра в школу. Похоже, выходные прошли не идеально, и ей надо побыть со своим Монджо наедине. Или расставить все точки над i. Сказать ему, чтобы он не вмешивался в мое воспитание и не оспаривал ее решения. Сегодня утром, когда я попросилась переночевать у Эмили, он нахмурился, но мама сказала как отрезала. Взгляд у нее был тяжелый, сердитый. Ничьим приказам она подчиняться не намерена, особенно в том, что касается меня. На смену открытому и приятному Монджо, славному и деликатному Монджо, Монджо-Санта-Клаусу пришел агрессивный тиран. Она это видит. И этого достаточно. Она заметила. Yes! Она, должно быть, думает, что это из-за ревности к папе. Когда после завтрака мы поднялись уложить чемоданы, я слышала их разговор в номере. Специально пошла подслушать. Подсмотреть. Чтобы знать, делают ли мама с Монджо мурашки. А у них был крупный разговор, она старалась сохранять спокойствие, быть мягкой, объясниться, а он был таким, как когда злится на меня, – насмешливым и язвительным. Мама настаивала:
– Если мы вместе, Монджо, это не значит, что ты должен стать другим. Наоборот! Чтобы она тебя приняла, оставайся прежним, каким ты всегда был для нее, веселым, славным, не дави! Запрещать ей что-то может отец, а воспитанием занимаюсь я, договорились?
Монджо вышел из себя. Ответил, что какая разница, принимаю я его или нет, и мама должна понять, что не мне диктовать им, как строить отношения. Тогда мама попыталась зайти с другой стороны, предложила принять ванну, расслабиться, но он рассмеялся ей в лицо. Бедная, она даже не знает, что Монджо терпеть не может ванн!
Мы вернулись домой раньше, чем планировали. Атмосфера в машине была терпимая, потому что Монджо пришел в норму. Даже предложил маме сходить в кино. Она с улыбкой согласилась, но я-то ее знаю. Она просто хотела меня обнадежить, показать, что все снова в порядке. К Эмили я смогла прийти во второй половине дня. По спокойным лицам ее родителей я сразу поняла, что мой секрет она не выдала. В своей комнате она попросила меня рассказать ей все снова и сказала, что, если я готова, можно позвать ее маму и поговорить с ней, но я не хочу. Она не настаивает. Она на моей стороне. Объясняет, почему недостаточно сказать маме и не видеться больше с Монджо. Я слушаю ее вполуха. Она говорит и про Октава. Он много писал ей на выходных, ему плохо, потому что я сначала свела его с ума, а потом издевалась, он говорит, что меня как будто подменили и не может быть, чтобы та, другая, была мной настоящей. Он не понимает, что со мной случилось. Не может поверить.