и еврейка – это слишком много». Отсутствие академической должности затруднило ее эмиграцию. Покинув Вену в 1938 году, она в течение дести лет не могла продолжать исследования в своей области, и ко времени смерти и она, и ее работы оказались почти забыты.
Лиза Мейтнер, уроженка Вены, нашла свой профессиональный приют в Берлине, где занималась радиоактивностью, открыла новую область ядерной физики и вместе с химиками Отто Ганом и Фрицем Штрассманом одной из первых обнаружила явление деления атомного ядра. Для старта ей оказалось необходимым междисциплинарное сотрудничество с Ганом, она нашла свое место в науке и шанс проявить себя в то время, когда у женщин не было перспектив для занятий академическими исследованиями. Но после она сделала головокружительную карьеру: в 1913 году штатная должность в Институте химии кайзера Вильгельма; в 1917 – собственная группа в институте, что приравнивалось к профессорской должности; хабилитация в 1922 году и должность адъюнкт-профессора (приглашенного профессора) в Берлинском университете в 1926 году. Каждый шаг – целый этап в процессе вовлечения женщин в немецкую науку. В 1920-е годы Эйнштейн любил называть ее «наша Мария Кюри», признавая ее роль в берлинском сообществе физиков и международную известность. В 1938 году она была вынуждена бежать из Германии, перебралась в Стокгольм, где ее взяли на должность младшего сотрудника без лаборатории и возможности продолжать работу, которой занималась ранее. Эмиграция разрушила карьеру Мейтнер, понизила ее репутацию, оставила без Нобелевской премии и в итоге скрыла в тумане ее роль в истории науки двадцатого века.
В первых поколениях женщин-ученых почти все испытывали трудности в профессиональной жизни и многие остались сильно недооцененными. Женщины-ученые были дважды аутсайдерами: слишком необычны для женского общества как женщины и воспринимались всерьез в традиционно мужских сферах деятельности как ученые. Это ставило их в слабую позицию везде, кроме круга близких друзей и коллег, которые знали их и понимали их работу. В таком положении оказалась и Мейтнер в Швеции, где к ней относились преимущественно как к женщине и иностранке, а не как к выдающемуся физику с несколькими номинациями на Нобелевскую премию, способного обогатить шведскую науку. Сходное отношение испытывала и Мария Кюри. После Нобелевской премии 1903 года бытовало мнение, что она была просто помощницей мужа, или, более романтично, его музой. После того, как Пьер Кюри погиб в 1906 году и Мария была назначена на его место в Сорбонне, нашлись люди, полагавшие, что единственным ее достоинством для занятия профессорской должности стало вдовство. А в 1911 году, после того, как она во второй раз стала нобелевским лауреатом, на сей раз по химии за открытие полония и радия, выделение радия и изучение природы и соединений этого элемента, пресса принялась поливать ее грязью за роман с женатым коллегой. Мария Кюри так и не была избрана во Французскую Академию наук. Только спустя много лет к ней пришло то признание, которое сопровождает ее имя в наши дни.
Сменилось не одно поколение, прежде чем женщины-ученые стали восприниматься как норма. И этот процесс еще не завершен. Не далее как в 2005 году президент Гарвардского университета публично заявлял, что женщин могут сдерживать «вопросы внутренней пригодности». Нас до сих пор беспокоит малочисленность женщин и представителей меньшинств в таких областях деятельности, как физика, математика, техника и технология. Мы до сих пор задаемся вопросом, когда же каждый человек, обладающий способностями и желанием посвятить свою жизнь науке, будет иметь все возможности для достижения своей цели. Оглядываясь назад, мы добиваемся более глубокого признания многих женщин, кто так же дерзал и надеялся отдать жизнь науке, как Милева Марич в молодости.
Часть III. Исследование истории МилевыАллен Эстерсон
Глава 5. История начинается
История Милевы Марич берет начало в устных рассказах родственников и друзей ее семьи. Часть из них позже была собрана и опубликована спустя девять десятилетий. Первое из известных заявлений о вкладе Марич в работы Эйнштейна появилось в интервью, опубликованном 23 мая 1929 года, которое дала близкая подруга Марич по Цюриху Милана Стефанович (урожденная Бота), бывшая студентка-психолог из Сербии.
Интервью, которое мы подробнее разберем ниже, цитировалось в поддержку версии о сотрудничестве Марич с Эйнштейном в период создания его работы 1905 года по теории относительности. Интервью брал журналист Миша Сретенович, оно появилось в одном из белградских периодических изданий, но исследователи не пришли к единому мнению, в каком именно. Где бы его ни опубликовали, текст интервью и его последующее использование демонстрируют сложности анализа и интерпретации подобного рода источника: смесь языков, переводы, подгоняемые под заранее сложившееся мнение, ненадежность слухов и памяти. Впрочем, это не помешало ряду авторов использовать это интервью как важный источник для рассказа истории Милевы.
За пределами Сербии единственными доступными нам версиями ключевого момента в поддержку возникшей позже истории Милевы являются три фразы сербского оригинала, сопровождающиеся переводами на немецкий и английский язык трех авторов. Десанка Трбухович-Гюрич, в своей биографии Марич цитирует эти фразы на сербском. Немецкий перевод, сделанный, вероятно, ею же, появился в немецких изданиях ее книги. Фразы, приводимые автором на сербском, переведены на английский Карло Бараньи и опубликованы Мишель Закхейм в ее книге «Дочь Эйнштейна: в поисках Лизерль». Сербский автор Дорд Крстич в своей книге «Милева и Альберт Эйнштейн: любовь и научное сотрудничество» дает другой английский перевод, причем приводит оригинальное интервью в качестве источника. Английский перевод Крстича выглядит гораздо ближе к немецкому переводу.
Как сообщал Сретенович, Милана Стефанович (чтобы избежать путаницы, в дальнейшем мы будем называть ее просто Милана), явно отвечает на вопрос о работе Эйнштейна, когда говорит:
«Мика [еще одно домашнее имя Милевы] должна быть самым надежным источником информации о происхождении его [Эйнштейна] теории [относительности], поскольку принимала участие в ее создании. Пять-шесть лет назад Мика рассказывала мне об этом, но с болью. Вероятно, ей было тяжело пробуждать воспоминания о самых приятных часах, а может, ей не хотелось принижать великую славу ее бывшего мужа».
В английском переводе Закхейм последняя фраза звучит так: «maybe she does not wish to kill the great voice of her former husband» («возможно, она не хочет заглушить великий голос ее бывшего мужа»). Немецкий перевод Трбухович-Гюрич звучит более прозаично: «vielleicht wollte sie auch dem grossen Ansehen ihres einstigen Mannes nichts anhaben» («возможно, она не хотела повредить великой репутации ее бывшего мужа»).
В авторитетной книге Трбухович-Гюрич свидетельство Сретеновича, наряду с цитатами из ненаучных источников (см. раздел о Питере Мишельморе ниже), используется как утверждение, что Марич принимала участие в формулировке специальной теории относительности Эйнштейна. Но, что типично для свидетельств, основанных на слухах, мы не можем знать, что именно Марич говорила Милане. Более того, неопределенность Миланы (как это подано журналистом) не указывает на однозначность слов Марич. Слова «Вероятно, ей было тяжело пробуждать воспоминания о самых приятных часах, а может, ей не хотелось «ослаблять» (принижать) великую славу ее бывшего мужа» допускают, что Милана вносит от себя нечто большее, чем на самом деле ей сказала Марич.
Сама Марич не подтверждала то, что говорила Милана в интервью (если вообще была с ним ознакомлена – по мнению Крстича, Марич в 1929 году ездила в Нови-Сад, чтобы позаботиться о больной матери. Потом она навестила другую свою близкую подругу по Цюриху, Элен Кауфлер-Савич, которая в то время жила в Сербии, недалеко от Белграда. Визит подтверждается письмом, которое Марич написала Кауфлер-Савич 13 июня 1929 года, после возвращения в Цюрих. Это было примерно через три недели после публикации интервью в Белграде. Нельзя утверждать наверняка, видела ли Марич интервью с Миланой или Милана только сообщила ей о нем, но Марич упоминает об этом в письме к Элен от 13 июня:
«Милана написала мне очень самоуверенное письмо…Милана не могла не посвятить в наши разговоры газетного репортера, но я тогда думала, что тема закрыта, поэтому вообще ее не касалась. Я бы предпочла не иметь дела с подобного рода газетными публикациями, но подумала, что это доставит удовольствие Милане, а она, вероятно, решила, что тем самым доставит удовольствие мне и каким-то образом поможет мне обрести определенные права vis-à-vis Э. [Эйнштейна] в глазах публики».
Из этого письма следует, что Марич не опровергает, но и не подтверждает версию, которую Милана изложила журналисту – версию Марич о ее роли в формулировании специальной теории относительности, которую, по словам Миланы, та рассказала ей пять или шесть лет назад. Если, что вполне вероятно, Марич не видела самой статьи в белградской газете, а полагалась лишь на то, о чем сообщила ей Милана в письме, не исключено, что Марич оказалась не вполне в курсе того, что наговорила журналисту ее подруга.
Даже притом, что содержание интервью крайне ненадежно и является показанием с чужих слов, интересно оценить объективность (или необъективность) источника. В данном случае важно отметить, что в конце своих студенческих лет в Цюрихе Милана Бота невзлюбила Эйнштейна. Как отмечают Хайфилд и Картер, «Милана не была незаинтересованным лицом; ее свидетельства отражают ее большую любовь к Милеве и, вероятно, долгую неприязнь к Эйнштейну». В Цюрихе Эйнштейн был частым гостем пансиона фрау Энгельбрехт, в котором проживали Марич, Милана Бота, Элен Кауфлер и еще несколько молодых женщин, приехавших в Цюрих для получения высшего образования. Он часто приходил со скрипкой на устраиваемые ими музыкальные вечера, и в 1898 году Бота в письме родителям весьма высоко о нем отзывалась. Однако по мере развития романа Эйнштейн все больше монополизировал время Марич (они также регулярно вместе читали книги известных физиков), и отношение Бота к нему радикально изменилось. В июле 1900 года она писала матери: «С Мицей [одно из прозвищ Милевы] вижусь редко из-за этого немца [Эйнштейна], которого терпеть не могу…». Несомненно, склонность Эйнштейна поддразнивать подруг Милевы могла усиливать неприязнь Миланы по отношению к нему, независимо от причины и глубины этой неприязни.