в целом, японский тип, всё же, очень некрасив, резок, угловат и отличается замечательною склонностью доходить до решительной карикатуры ости. Трудно встретить женщину старше 30-ти лет, которая не была бы совсем уродливою старухою. Ранний выход замуж и привычка носить детей на особых помочах за спиною рано портят стан японки и ведут к частым искривлениям позвоночного хребта. Повсеместное употребление белил придает коже скорее мертвенный, грязноватый оттенок. Пожилые мужские физиономии имеют обыкновенно то клерикально-лукавый, то чиновничьи надутый оттенок, вовсе не соответствующий, впрочем, почти повсеместной здесь обходительности и бесцеремонной общительности. До семи или восьмилетнего возраста японские дети почти не отличаются от круглолицых и черноглазых европейских детей. Но с каждою дальнейшею станцией на жизненном поприще японцы все больше и больше, с чисто антропологической точки зрения, расходятся с европейцами. Причем уклонение оказывается далеко не в их пользу, и они гораздо раньше нас доходят до одряхления или истощения.
Поражает в Японии (впрочем, так же, как и в Америке) совершенное отсутствие толстяков. Замечательно, что самим японцам европейский тип, особливо в женщинах, нравится более своего местного. Те из них, которым удалось познакомиться с прекрасною половиною белого человечества, потом относятся уже с неизлечимым презрением к прелестям самых записных японских красавиц. И старик, вывезенный графом Путятиным в Петербург под именем Татибана Косай56 и вернувшийся двадцать лет спустя пенсиею от нашего министерства, неутешно вздыхает там до сих в возрожденное свое отечество с да ещё и с фамилией Яматов (!), пор по прелестницам Невского проспекта.
VIИЗ ЙОКОГАМЫ В СИНАГАВУ
Канагава - расцвет при дворе Сёгуна
Всего в нескольких минутах от станции поезд останавливается снова у безвкусного казенного здания, как две капли воды похожего на то, от которого он только что отъехал. Здешние кондукторы, японцы в европейских мундирах и в белых панталонах на коротеньких, дугообразно изогнутых ножках, сильно смахивающие на хорошо дрессированных мартышек, проделывающих с умным видом перед публикою неожиданные от их звания штуки, не выкрикивают здесь названия станций, но красивая китайская надпись на белой стене оповещает нас, что это Канагава. В переводе с японского название это означает «Золотая река». Не следует, однако, предполагать, будто лужеобразный ручеек, протекающий здесь, оттененный встрепанною тропическою роскошною растительностью, катит в мутных волнах своих золотые самородки. Название «Золотая река» дано устью этого ручейка в предвидении богатств совсем иного рода, которые не могли преминуть сосредоточиться здесь вследствие исключительности и привилегированности самого местоположения...
Йокогама - творение чисто европейское! В японские времена портом Эдо служила Канагава. А так как морские сообщения в этой стране всегда играли главнейшую роль, то в Канагаву и стекались все те продукты, которые слала западная многолюднейшая и промышленная половина империи на удовлетворение прихотей и нужд полуторамиллионного населения богатой и разгульной столицы сёгунов. Здесь товары эти сгружались с судов и отправлялись на вьюках или на совершенно первобытных двухколесных ручных возах по большому тракту Токайдо. Но этого оказалось недостаточно! Для упрочения своей диктаторской власти внук великого Гонгэн-самы издал такой закон, по которому семейства всех владетельных князей были обязаны проживать, и проживать постоянно, в его столице. Сами же феодалы должны были проводить в ней по шести месяцев каждый год. Канагава была ещё и тою столицею, где князья двух больших островов, Кюсю и Сикоку, а также всех западных и юго-западных уделов, оставляли свои расписные, украшенные причудливыми флагами и знаменами галеры и направлялись отсюда уже посуху - со всеми своими многочисленными военными конвоями, шляхтою и челядью на поклон к грозному властителю, которого европейцы долгое время считали за «светского императора» Японии.
Для приема некоторых князей, например сацумского, сам диктатор по закону должен был являться в Каганаву, других встречали и провожали более или менее важные сановники. На возвратном пути все эти многолюбезные и торжественные шествия снова должны были проходить через Канагаву. Таким образом, город этот, основанный в конце XVI столетия на берегу, бывшем до тех пор пустынным и диким, разросся с такою быстротою, которая показалась бы значительною даже в Северной Америке. Число постоянных его жителей, правда, никогда не превышало пятидесяти тысяч душ, но своё значение и оживление он черпал из тех перемежающихся полчищ, которые не числились в списках его обывателей, но тем не менее ежедневно толпились на его длинных, широких улицах, в своих расшитых военных кафтанах с откидными отворотами, наподобие крыльев, с двумя мечами и кинжалами у тканых поясов, с копьями, литаврами и бубнами. То был город, совершенно своеобразный, разбитной, шумный и живописный не в пример всем прочим японским городам.
Молодой самурай подъехал к паровозу
Как древний памятник этого отжившего величия города Каганавы, к станции подскакал верхом на буланом жеребце молодой самурай старого закала из тех, коих мне мало удавалось видеть потом за все моё двухлетнее пребывание в Японии. Голова его была повязана белым платком с неизменными индиговыми узорами, круглая блюдообразная бамбуковая шляпа огромных размеров висела за спиною на толстых шелковых шнурках. На нем был широкий балахон или безрукавка из торчащей, как парча, лиловой ткани с высоким белым воротником и широчайшими белыми же отворотами, расшитыми золотыми шнурками. Длиннейший меч был подвешен горизонтально на широкой перевязи. Он стоял, сильно согнув ноги, на коротких стременах, имевших вид громадных раковин из черного, ярко лакированного дерева с золотыми разводами и узорами. Всадник, нагнувшись над лукою, дергал обеими руками длиннейшие поводья, сплетенные из толстейших шелковых жгутов алого цвета. Жеребец его, изогнув назад широчайшую шею с гривою, остриженную коротко и торчащую щеткою, как на классических барельефах, танцевал, вздымая густым облаком пыль, в которой мелькали яркие кисти, украшавшие узду и седло, покрытое большим чепраком из черной лакированной ткани с золотыми разводами. Зрелище было в высшей степени колоссальное и неожиданное! Посмотрев на наш поезд угрюмым, диким взглядом своих узких черных глаз, он вдруг вскинул коня на дыбы, круто повернул его на задних ногах и быстро ускакал, возбуждая любопытство японской толпы не менее, чем и мое собственное.
Строительство порта в Йокогаме
Подобные зрелища с некоторых пор успели уже стать редкостью даже в самой Канагаве! Прибытие сюда европейцев было роковым ударом для города, который, однако, не умер вовсе, но перевоплотился в нечто по-своему тоже очень своеобразное и не имеющее ничего общего с первоначально обозначенной своею судьбой. По первым международным договорам, Канагава должен был занять видное место в числе тех немногих городов, в которых иностранцам дозволено было строить свои фактории. И с самого же начала было ясно, что окрестности Эдо, который сам еще тогда был местом в определённой степени запретным, представляют один из самых выгодных пунктов для европейской торговли, а потому в Канагаве очень скоро возникла сравнительно многочисленная колония сюртучников. Но тут-то и начались ежедневные столкновения между этими непрошеными посетителями и тем классом местного общества, который отчасти смотрел, чуть ли не как на кощунство, на самое появление идзинов57 в своей священной стране. Местное общество, отчасти же, относилось благосклонно к преобразованиям и к чужестранцам, но требовало от последних уважения к тому своему point d9 honneur58, которым японское шляхетство одним только и жило в течение едва ли не целого тысячелетия и ради которого оно всем своим воспитанием приучено было играть с изумительной легкостью и своею собственностью, и чужой жизнью. Разумеется, этого уважения они не могли найти у своих европейских посетителей, в числе которых встречались лишь единицы порядочных личностей, поскольку в массе своей идзины являлись в эту новую страну не имея за душою ничего, кроме помыслов о быстрейшей наживе и кроме величавого, хотя и неосновательного, презрения к ее нравам, обычаям и жителям.
Напрасно эдосское правительство усиливало власть своего губернатора в Канагаве и наводнило шумный город целыми полчищами своих военных и полицейских агентов. Кровавые расправы кичливых самураев над своими вольными и невольными оскорбителями не унимались, вызывая каждый раз дипломатические затруднения и угрозы военного вмешательства. Тогда японское правительство предложило иностранным державам перевести свои фактории на противоположный берег (Йокогама значит «Поперек берега») той же самой бухты, где в тени криптомерий красовалась ничтожная рыбачья деревушка, раскинувшаяся вокруг храма богини Бэнтэн, куда в известное время стекались, порою, немногочисленные партии японских богомольцев.
Дипломаты увидели в этом предложении подвох, а потому и запротестовали самым энергическим образом. Но деловое европейское население этих мест не чувствовало потребности без нужды подставлять свои глотки и свои животы под острые, как бритвы, мечи самураев. К тому же, на противоположном пустынном берегу они гораздо более могли ощутить себя хозяевами положения. Но в конце концов фактория была перенесена, и под сенью храма почтенной богини расцвел красивый европейский городок, а к нему с изумительной быстротой стал лепиться новый большой японский город с обширными лавками и магазинами, в которых по небывало высоким ценам сбывалась приезжим посетителям всевозможная японская дрянь.