— Рейнхарт!
Сначала он подумал, что это Джеральдина. Он вышел на лестницу и увидел, что Филомена, неуклюже переставляя ноги в шинах, подошла к кирпичной ограде садика во дворе и села. Она подняла голову и посмотрела на него.
— Эй, спуститесь, — сказала она. — Я к вам не дойду. Мне надо вам что-то сказать.
Рейнхарт спустился и подошел к ней. Она смотрела на него равнодушными голубыми глазами.
— Я вам скажу одну вещь, а вы уж сами соображайте, что она значит: Джеральдина умерла.
Рейнхарт сел рядом с Филоменой; сердце его зачастило. Он и в самом деле пытался сообразить, что это значит. Едва успев сесть, он поднялся снова.
— Утром в гостиницу «Рим» пришли из полиции. Искали у меня марихуану и всякую такую штуку. Она была вам верной подругой, Рейнхарт. Она дала им мой адрес, не ваш. Ее забрали вчера ночью в этой заварухе, и она повесилась в камере.
Рейнхарт отошел к лестнице.
— Это точно? — спросил он.
Филомена пожала плечами:
— Про эти дела я всегда узнаю. Я знаю одного полицейского, его зовут Брауни. Он мне и сказал. Я всегда узнаю, он там или нет, этот Брауни. Он мне и сказал. Про эти дела… — Она опять пожала плечами. От нее разило пивом. — Ну, как вам теперь? — спросила Филомена. — Вам грустно?
Рейнхарт посмотрел на нее.
— Грустно? Про что вы толкуете? — сказал он. Руки у него затряслись. — Что значит «грустно»?
— Грустно, — пояснила Филомена и, сложив пальцы щепоткой, приставила к груди. — Ну, понимаете, грустно. — Она пыталась объяснить ему, что значит «грустно». — Вы чувствуете, что вам грустно?
— А-а, — сказал Рейнхарт. — Грустно. Ну да, я понимаю, что вы хотите сказать. Она повесилась?
Филомена застонала и заплакала. Потом откашлялась и улыбнулась ему:
— Она удавилась на цепи, Рейнхарт. И это — самое грустное, верно?
— Да, — сказал Рейнхарт. — Я понимаю, что вы хотите сказать. Понимаю. — Он все время помахивал рукой, словно отгоняя ее. Рука тряслась неудержимо.
— Вам, должно быть, грустнее, чем мне, а я прямо не знаю, что делать, — так мне грустно. Она была вашей верной подругой. Вам, должно быть, теперь ужасно грустно, Рейнхарт.
— Мне грустно, — сказал Рейнхарт. — Грустно. — Он думал про цепь. — Мне ужасно грустно.
— И ничем теперь не поможешь. Вот что самое грустное. Вокруг шеи. Вокруг щитовидки. Вокруг горла. Удушье. Глаза, язык наружу.
Внезапно он вспомнил ее.
Ее лицо, шрамы. Ее запах. Ее гнев. Все ощущения, которые он испытывал, прижимаясь к ней, нахлынули на него волной: тепло, дыхание, кожа, живот, зад в джинсах или голый, изгиб бедра, ее голос. Мягкая женщина. Мягкая. Мягкая. Твердая. «И чей приход, — читала она очень медленно, таинственным голосом горянки, — приносит тихую радость». Цепью. По живому телу. Месяц и звезды, точно, ожидаются. Умерла. Больше нет. Что? Умерла?
— Мне грустно.
— Господи, прими слугу свою Джеральдину Незнаюфамилии, — сказала Филомена, — и смилуйся надо мной, грешницей. Что я могу сказать, дорогой, после того, как сказала: «Мне грустно»? — пропела она.
Рейнхарт сунул руку в карман, вытащил пятидолларовую бумажку и дал Филомене. Она приняла ее со слезами и нежно посмотрела на него.
— Представляю, как вам грустно, — сказала она.
— Да, — сказал Рейнхарт.
— Вы пойдете опознать ее? Кто-то должен пойти и сказать им, кто она и что с ней делать.
— А, — сказал Рейнхарт. — Значит, вы не…
— Я не могу ходить в такие места, разговаривать… Не умею.
— Где она?
— В городской больнице. В морге лежит.
— Ладно, — сказал Рейнхарт.
— Спасибо вам за пять долларов, Рейнхарт. Мне хватит, чтобы напиться.
— Правильно, — сказал Рейнхарт.
Он поднялся обратно, в квартиру Богдановича.
— Джеральдина умерла, — сказал он Богдановичу. — Ее арестовали. Она повесилась на цепи.
Богданович сидел на кровати и курил косяк. Он кайфовал.
— На цепи?
— Да, — сказал Рейнхарт. — Умерла.
— На цепи, — сказал Богданович и встал. — В камере? — Он поднес ладонь ко лбу и содрогнулся. — Старик, малыш, — сказал он Рейнхарту. — Как тяжело.
— Это грустно.
Богданович посмотрел на него пристально:
— Грустно. Ты шутишь надо мной, Рейнхарт. Бедная девочка… Старик…
— Это грустно, — выкрикнул Рейнхарт. — Грустно! Грустно! Грустно, понимаешь? Черт возьми. Грустно. Понимаешь? Грустно!
— Да, — тихо согласился Богданович. — Ладно, можно и так сказать.
— Боже мой, — сказал Рейнхарт.
— Затянись.
— Нет.
Рейнхарт сел на диван и посмотрел на ковер. «Уезжать из города», — подумал он.
— Я, пожалуй, уеду из города.
— Куда?
— Не знаю. А ты куда подашься?
— Поеду в Шривпорт, устроюсь в цирк. Я слышал, они отправляются на запад. Поработаю у них до Альбукерке. Там у меня знакомая. Марвин со своей едут в Юрику. — Он рассмеялся. — Им название понравилось, представляешь? Юрика?[124] Калифорния.
— Я не знаю, куда поеду, — сказал Рейнхарт.
Он пошел в ванную принять душ, но, когда включил его, оказалось, что ему не хочется стоять одному под водой. Он выключил душ и поднялся к себе, укладывать вещи.
Пора было собирать манатки и выметаться. Квартира все еще пахла ею — или так ему казалось. Он старался не дотрагиваться до ее вещей. Многое из того, что она купила, было разбросано по квартире: кастрюли, тарелки, ее одежда. Он старался на них не смотреть. В чемодан он сунул только то, с чем приехал в город, а остальное разложил на кровати. Все бумаги, где было его имя, он разорвал, оставив только водительские права и визитные карточки Джека Нунена. Приметы у них были схожие. Закончив, он закрыл за собой дверь и выбросил ключи в садик.
Снова стало жарко. Неподвижный воздух гудел.
Когда Рейнхарт спустился с чемоданом, Богданович стоял внизу около садика.
— Что происходит, Рейнхарт? — спросил он.
— Я болен, старик. Я болен. Прогнил внутри. Я умираю.
— Может быть, это только так кажется.
— Я умираю, — сказал Рейнхарт. — Это самое малое, что я могу сделать.
— Но как же тогда мы увидим нового человека?
— Не знаю. Следи за углами, где происходят события. Увидишь мужика с типографскими скрепками в лацканах и жемчужно-белыми зубами, — спроси, что происходит. Он отведет тебя в сторону для коротенькой частной беседы. Он тебе объяснит, что к чему.
— Я видел его, старик, — сказал Богданович. — Я видел этого мужика в округе Колумбия, под Джорджтаунским шоссе. Он мутант.
— Он успешливый мутант. Делай, что он говорит. Он человек для холодных погод.
— Я не верю, что ты умираешь, старик. В смысле, я видел умирающих людей, и ты на них не похож. Ты похож на тех, кто выживает. Это не комплимент, пойми. Просто ты так выглядишь.
— Я умираю.
— Ну, — с сомнением согласился Богданович. — Может быть.
— Я сделаю что угодно, — сказал Рейнхарт. — Нет такой гадости, которая мне не по силам, Богданович. Я приложу к ней руку. Но ты должен понять, мои нервы слабы.
— Это тоже недостаток.
— Это главный недостаток. Это дефект моей мутации.
— Мы могли бы составить клуб неудачных мутантов. Могли бы собираться, курить травку и слушать музыку.
— Без меня, — сказал Рейнхарт. — Я умру, как моя подруга в морге.
— Не-е, — сказал Богданович. — Я тебя еще увижу. Ты Новый Человек.
— Все, я ухожу, — сказал Рейнхарт. — Я пошел. Мне больно.
— Не волнуйся.
Рейнхарт поднял чемодан и пересек безмолвный дворик. Богданович стал подниматься по лестнице. У калитки Рейнхарт остановился и обернулся:
— Богданович!
Богданович посмотрел на него сверху.
— Я ведь только ранен.
— Иди, Рейнхарт, — сказал Богданович.
Рейнхарт сдал чемодан на станции междугородного автобуса и пошел в Благотворительную больницу.
На белом лифте он спустился в морг. В белой комнате, наполненной гулом вентилятора, за столом сидел бледный толстяк. Рейнхарт сказал:
— Мне сообщили, что умерла моя приятельница.
Человек посмотрел на него равнодушно. Рейнхарт подумал: мертвецы лежат, конечно, не здесь. Здесь только он и бледный толстяк.
— Как фамилия покойницы?
— Фамилия, по-моему, Кросби, — ответил Рейнхарт. — Зовут Джеральдиной.
— А, — сказал толстый. — Катастрофа на Шеф-Мантёр.
Перед ним стояла металлическая коробка с карточками, и он начал их перебирать. Рейнхарт наклонился и посмотрел, что написано на карточках.
— Нет, — сказал Рейнхарт. — Моя приятельница умерла в тюрьме. Она повесилась на цепи. То есть так мне сказали.
Бледный толстяк кивнул и вынул из коробки карточку.
— Это правда? — спросил Рейнхарт. — Она здесь?
— Да, — ответил толстый.
— А, — сказал Рейнхарт.
— Так вы хотите получить тело? Вы родственник?
— Нет, — сказал Рейнхарт.
Из коридора появился охранник в форме и, зайдя за стол, стал над толстяком, чтобы прочесть карточку.
— Понимаете, это моя знакомая. А тут мне говорят, что она умерла. Мне это сказали, и… ну, я подумал, что, понимаете… надо проверить, так ли это. Правда ли, что она умерла.
— Видимо, правда. Джеральдина Кросби, двадцати четырех лет, белая, блондинка, глаза голубые. Вы готовы опознать тело?
— Да, — сказал Рейнхарт. — Да, конечно.
Толстяк вынул из верхнего ящика своего пластмассового стола бланк и вложил в пишущую машинку. Охранник вынул из другого ящика еще один бланк и передал толстяку.
— Ваша фамилия? — спросил толстяк.
— Нунен, — сказал Рейнхарт. — Джон Р. Нунен.
— Разрешите ваши документы, — сказал охранник.
Рейнхарт дал им права Нунена.
Толстяк напечатал на бланке имя и адрес Нунена и встал:
— Пожалуйте со мной.
Рейнхарт подошел с толстяком к зеленой металлической двери. Охранник сел за стол и начал печатать.
Около двери была зеленая кнопка, и толстяк нажал на нее. За стеной зазвенел звонок, и немного погодя зеленая дверь перед ними стала уходить вверх. Они вошли в другую комнату — очень просторную и выложенную белым кафелем. В углу стоял металлический стол на колесиках. Высоко над ними, под потолком, два серых матовых окошка, забранные мелкой сеткой, цедили в комнату дневной свет.