— По вашему распоряжению двести человек таскались по богом забытым трущобам — и все лишь для того, чтобы обречь на голодную смерть несколько человек из наиболее несчастных людей на всем нашем Юге. Я хочу, чтобы вы объяснили мне, зачем вы это делали.
Кэлвин Минноу посмотрел Рейни прямо в глаза.
— Друг мой, вы совершили самую роковую ошибку в своей жизни, явившись сюда.— Он быстро заморгал, чтобы показать всю опасность своего гнева.— Лицо его начало краснеть.— Вам нечего мне сказать. Или, по-вашему, газеты назовут меня злодеем за то, что я вывожу на чистую воду грязные штучки с пособиями? Губителем вдов и сирот? Да ведь всем известно, что социальное обеспечение швыряет деньги налогоплательщиков шайке черномазых шлюх! Это знают все.
Он наклонил голову набок и почти улыбнулся.
— Куда вы думаете отправиться со своими дурацкими обвинениями, Рейни? Все плевать хотят на это черное дерьмо — и Вашингтон в первую очередь! А уж тут и подавно. Куда же вы отправитесь со своими жалкими выдумками? — Он сдвинул брови и ощерился.—
Да чего вы, собственно, ждали? Что я повалюсь на пол и буду просить пощады? Не понимаю, что вам это может дать.
Рейни чувствовал, как кондиционированный воздух леденит пот у него на лбу. Он шагнул к письменному столу Кэлвина Минноу.
— Вас,— сказал он.— Теперь я знаю, как вы выглядите, как вас зовут, что вы собой представляете.
Минноу, прокурор штата, посмотрел на Рейни с тревогой.
— Да кто вы такой, черт подери? — спросил он.— Фанатик? Вас вообще не следовало сюда пускать.
— У вас здесь холодно,— сказал ему Рейни.— Я прежде работал в Венесуэле и знавал там американцев, которые были вроде вас. Они любили, чтобы в их кабинетах было холодно.
— Вот что, приятель,— сказал Кэлвин Минноу, выпрямляясь и теребя лацкан пиджака,— вы совсем запутались, если всерьез надеетесь отыскать в подобных вещах что-то личное.— Он внимательно следил за каждым движением Рейни, готовый вскочить в любой момент. Выхватить пистолет и выстрелить — на это потребуется несколько секунд: он часто репетировал дома, как вытаскивать пистолет. Ему не хотелось, подпускать к себе Рейни слишком близко, но убить наверняка из пистолета такого маленького калибра можно, лишь точно прицелившись.— Прокуратура не место чему-либо личному. В политике, конечно,— Кэлвин Минноу сделал вид, что потягивается, так как по опыту знал, что, выбросив руки вперед, заставит собеседника попятиться,— личность накладывает свой отпечаток. Но в моей работе нет ничего личного.
— У вас есть личные взаимоотношения со мной,— сказал Рейни.— Я вас узнал.
Кэлвин Минноу поспешно вскочил на ноги.
— Как вы могли меня узнать? У меня с людьми вроде вас никаких дел нет.
— Вам приходится иметь дело со мной,— сказал Рейни.— Сейчас.
— Послушайте,— быстро сказал Кэлвин Минноу.— Советую меня послушать! Вы — грязный битник, который якшается с черномазой сволочью. Я — прокурор штата. И не вам являться сюда и ставить меня на колени. Ни при каких обстоятельствах. Нет у вас такой возможен ости.
— Жаль, что я не могу вам ничего сделать,— сказал Рейни.— Если бы я мог, я разнес бы вас всех в щепки. И тем не менее я, по-моему, могу научить вас страху. Вы же меня боитесь.
— Боюсь! — Минноу произнес это слово так, словно особенно его презирал.— Вас? — Он поднял сжатый кулак и ткнул пальцем в лицо Рейни.— Это вы меня испугаетесь.
— Я...— начал Рейни, но Минноу, выпятив губы и вытаращив серые глазки, перебил его:
— Вы! Вот погодите немного и все вы, грязные подонки, будете ночи напролет трястись от страха. Каждый грязный... подонок. Каждый никчемный сволочной подонок. Во всей нашей стране те, кто идет не в ногу, научатся бояться — и это будет очень скоро!
— Есть люди, которые научатся бояться, а есть люди, которые разучатся,— сказал Рейни.— И в самое ближайшее время.
— И начнем мы, в частности, с того,— сказал Минноу,— что не позволим таким, как вы...— Он замолчал, подыскивая слово.
— Подонкам? — подсказал Рейни.
— Мы не позволим такой мрази, как вы, воображать, будто вам позволено являться в административный центр и угрожать должностным лицам. Когда нам приходится иметь дело с типами вроде вас, мы берем их за глотку и стираем в порошок.
— Вы разделите мою участь, мистер Минноу. Как вещественное доказательство моей точки зрения.
— Ты свихнулся, приятель,— сказал Кэлвин Минноу.— Тебе место в сумасшедшем доме.
— До тех пор пока я помню, что вы на самом деле существуете, я буду помнить, что и я существую на самом деле.— Рейни наклонился над черным письменным столом.— А об этом иногда бывает трудно помнить, потому что человек склонен терять себя в себе. Давайте признаем близость между нами, Минноу,— между вами и мной. Помните, что я — снаружи, а я буду помнить, что вы здесь, внутри.
— Да,— сказал Минноу.— Я буду помнить. Можете быть уверены.
— Очень хорошо,— сказал Рейни.— Возможно, я потребую от вас расплаты.
Минноу вышел из-за стола и пошел за Рейни к двери.
— Какой расплаты? — спросил он вкрадчиво. Рейни не ответил.
— Какой расплаты?
Рейни прошел через приемную и вышел в коридор; Минноу следовал за ним.
— Эй, ты! — крикнул он с дрожащей улыбкой на губах.— Ты сам себя угробил, дурень. Все это записано на пленку. У меня был включен магнитофон.
Рейни не обернулся. Кэлвин Минноу стоял и смотрел, как он, подергиваясь, идет к лифту разболтанной походкой. Неглаженый костюм висел на нем, как на вешалке, к башмакам давно не прикасалась щетка. Когда Кэлвин Минноу закрыл за собой дверь кабинета, он не мог избавиться от впечатления, будто все здание, хотя оно по-прежнему было полно белых коридоров, приемных и охранников в форме, почему-то непоправимо пострадало.
Он подошел к столу, нажал кнопку воспроизведения и приготовился еще раз прослушать их разговор. Не раздалось ни звука, а когда он откинул крышку, то увидел, что магнитофон все это время был подключен к телефону. Он не записал Рейни на пленку.
Минноу постоял, покусывая губы, потом молниеносным движением выхватил свой миниатюрный пистолет. Сжимая пистолет в руке, он думал о человеке, который только что вышел из его кабинета. Кэлвин Минноу находил немалую поддержку в мысли, что может почти безнаказанно убить чуть ли не любого, кого ему вздумается, и тот факт, что ему еще ни разу не пришлось воспользоваться этим преимуществом, он считал добрым предзнаменованием и доказательством успешности своей карьеры. Тем не менее, думал он, всему приходит свой час.
Он сунул пистолет в кобуру и сел. Он продолжал ощущать в своем кабинете гнусное присутствие Рейни — с отвращением он заметил, что на краю письменного стола еще сохранился след потной ладони.
Некоторое время он вспоминал все, что ему было известно о семействе Рейни из Пасс-Руайома. Просто не верилось, что в такой семье мог появиться дегенерат, якшающийся с черномазыми. Минноу перебрал причины, которые могли побудить кого-нибудь из Рейни натравить на него свихнувшегося родственника, и взвешивал, кто среди его врагов или друзей мог бы расставить ему такую ловушку. Он не находил в этом ни логики, ни смысла. Ясно было одно: никому нет никакой выгоды прикидываться человеком, любящим черномазых.
Он вспомнил, как Рейни оперся на его письменный стол и наклонился к его лицу.
Минноу закрыл глаза и подумал, что на сотни миль вокруг его кабинета всюду есть мускулистые, не привыкшие церемониться люди с могучими руками и массивным торсом — люди, готовые пороть и избивать, сжигать и кастрировать всех, кто якшается с черномазыми, ломать им руки и ноги, топтать сапогами их овечьи морды, пытками лишать их рассудка. И одна такая жертва стояла здесь, в его кабинете, и открыто грозила ему. «Какая расплата?» — подумал он.
Минноу взял трубку внутреннего телефона и позвонил на пост охраны в подвале.
— Кэрли? Говорит прокурор штата. Я, кажется, нахожусь сегодня в полном одиночестве? Тут никого нет.
— Извините, мистер Минноу,— сказал дежурный сержант.— Вы хотите, чтобы я поставил, у вас там еще одного человека?
— Да, хочу. Я хочу, чтобы в моей приемной все время находился охранник. Я же веду здесь войну.
Он положил трубку. След, оставленный ладонью Рейни на краю стола, уже почти исчез.
Мгновение спустя Минноу снова взял трубку и набрал домашний номер Клода Бургуа. Мистер Бургуа говорил чуть заплетающимся языком: он уже выпил свой «мартини», съел свой ужин и лег спать, как было хорошо известно Кэлвину Минноу.
— Послушай, Клод, на втором этапе нашей операции у тебя работал парень по имени Морган Рейни?
— Да, конечно, Кэл. Псих каких мало.
— Скверный подбор кадров, Клод. Очень скверный. Мистер Бургуа промолчал.
— Он действительно из тех Рейни?
— Да, конечно, Кэл. То есть потому я его и взял. Я видел, что у него не все дома, но я думал...
— Вот что, Клод. Он только что был у меня. Он красный. Он угрожал нам.
— Сукин сын,— сказал Клод Бургуа.— Псих паршивый. Я так и знал.
— Пришли-ка мне материалы на эту мразь, слышишь?
— Конечно пришлю, Кэл.
— Погоди, Клод. Не знаешь, он ни с кем тут не связан? Его тебе кто-нибудь рекомендовал?
— Кэл, насколько мне известно, он — пустое место. Ну, только, что он — Рейни. Я бы не стал из-за него волноваться.
— Ну, волноваться придется ему. А, Клод?
— Да, конечно, Кэл. Потому что он угрожал тебе.
— Угрожал нам,— поправил Кэлвин Минноу.
— Ну да,— сказал Клод Бургуа.— Угрожал нам.
— Пока, Клод.
Кэлвин Минноу положил трубку и откинулся в кресле. Придется подобрать все материалы и о мистере Бургуа.
Рейни шел между ярко-зелеными газонами административного центра. Солнце еще не зашло, и стеклянные здания за его спиной сверкали, как полярные льды. По улице проносились вереницы автомобилей с невидимыми шоферами за сияющими ветровыми стеклами.
Он перешел улицу, неся в себе присутствие Кэлвина Минноу, как причащающийся несет в себе благодать причастия, тающего на его языке.