Я спустилась на ощупь. Глубокий у нас подвал. Катакомбы керченские. Не будь они завалены всяким хламом, цены бы им не было. Неловко извернувшись, я упала на правый бок. Вскочив, подергала лестницу. Прибита. Но кем прибита? Мамой!.. Я принялась ее трясти, раскачивать, и очень быстро лестница завалилась на меня. Я рухнула, придавленная в районе правой щиколотки. Боли не было, но вот страха хоть отбавляй. Я стала выползать из-под лестницы, ощупывая холодную землю. Попадались какие-то дрова, ведра, алюминиевый бак для молока… Я нащупала стену, медленно поднялась. Где-то здесь стеллажи с помидорами… Продвинулась по стеночке, вытянула руку. Ладонь уперлась в сырое дерево…
И вдруг у меня на груди что-то запищало. Очень знакомым таким писком. Я остолбенела.
Обхохочешься. Мобильник! Ну ведь точно! Поговорив с мамой, я бросила телефон во внутренний карман пуховика. Кому это я понадобилась?
Я опустилась на корточки, выудила телефон. Самое время поболтать.
— Слушаю… — вымолвила я сдавленно.
— Приветствую тебя, о свет очей моих, — сказала Бронька Хатынская. — Не буду извиняться за ночной звонок, ты все равно не спишь, сидишь и давишь из себя ужастики. Как дела с маньяком?
Прекрасно, он надо мной… Ненарисованный.
— Бронька… — прошептала я, — у меня беда, не поверишь… Я в подвале, надо мной убийца… Бронька, он убьет меня…
— Конечно, убьет, — без обиняков заявила Бронька. — На то и убийца.
— Ты не понимаешь… — зашипела я. — Забудь про эти бредни, Бронька… Я без шуток в подвале, он убьет меня… Он открыл дверь отмычкой и уже где-то здесь… Бронька, позвони по ноль два — срочно, пусть свяжутся с первомайской милицией, пусть найдут капитана Вереста, где бы он ни находился… У него рация… Передай — Косичкину из «Восхода» убивают… Позвони, слышишь? Сейчас же…
На стороне Броньки воцарилось задумчивое молчание.
— А ты сама не можешь позвонить? — как-то неуверенно поинтересовалась ока.
Над головой, у основания невидимых перекрытий, что-то скрипнуло. И во мне скрипнуло ответно… Крышка подвала начала приподниматься. Обрисовалась тонкая полоса света с веранды. Расширилась, обрисовались две ноги в резиновых ботфортах…
— Бронька, звони, он уже здесь… — прохрипела я. — Все, пока, перезвоню…
Куда бежать? Память лихорадочно рисовала конфигурацию подполья. Гараж позади, но что его загораживает? Я же не вижу…
И вдруг яркий свет ворвался в подвал! Я зажмурилась. Встала на колени и куда-то поползла, задницей к люку. Но опять уперлась в стену. Пришлось обернуться, открыть глаза.
Свет скользил по гнилым доскам, предохраняющим стены от осыпания. Из темноты вырывались старые кадушки, обитые жестью, горка кирпичей, поваленная лестница… Свет протянулся дальше. Я грянулась оземь, скрючившись за бочкой, руками сжала затылок. Бесполезно, все равно он меня увидит…
Очевидно, так и случилось. Не сольется человеческое тело с бочкой! Свет погас, началась возня, что-то прошуршало в проеме и аккуратно упало. Спрыгнул! Дикий план уже созрел у меня в голове. Я вскочила, нащупала торец стеллажа, схватилась за край доски и, мобилизовав все свои хлипкие мышцы, потащила стеллаж вбок. Ты сделала это! — как вскричал бы Красноперов. Хрупкая этажерка с протухшим содержимым рухнула — аккурат между мной и люком! Зазвенело разбитое стекло, но убийцу не накрыло — крика не было. Пусть теперь протиснется, посмотрим, как он это сделает…
Рухнувший стеллаж освободил проход в гараж. Я активно заработала руками, ощупывая стены. Вот он, проем, — рука провалилась. Ох уж эта мама, наколотила своих дурацких «жардиньерок». Нет мужика в доме… Повалить второй стеллаж я уже не рискнула. Втянула живот и боком протиснулась в проем. А тот, позади, уже шумел сурово: путаясь в досках, разбитых банках, пер напролом. В темноте — не включая фонаря.
Выронил? О, хоть бы так оно и было…
Скорее всего, так и было. Он не мог знать схему подвала (я сама-то ее не знала) — и тыкался как слепой, ориентируясь исключительно на мою возню. Не урони он фонарь, обязательно бы осветил эту сцену.
В гараже было влажно и холодно. Воздух не тот, что в подвале: с запахом сырой штукатурки и ржавого железа. Сколько помню, гараж всегда пустовал. Таким его моя мама купила — как подземный придаток к дому. В нем ворота — снаружи не запираются, а изнутри щеколда — как задвинули лет восемь назад, так ни разу не отодвигали… Я пошла по стеночке — наиболее приемлемый вариант; пусть долго, но в итоге придешь к воротам, мимо не пройдешь.
Незнакомец уже был здесь, в гараже. Он молчал, не делясь своими планами, и, похоже, не сразу сообразил, что я замышляю. Возможно, он пошел прямо, дошел до середины и, не встречая препятствий, в задумчивости остановился. Интересно, он понял, что попал в гараж?
Я затаила дыхание. Пошла на цыпочках. Угол. Железная кромка. Вторая железная кромка — середина ворот… Засов. Какой-то хитрый у нас засов: раздвигается в обе стороны — первый затвор, второй… Боже мой, да тут с годами все заржавело, пристыло, какую силу надо иметь?..
Стараясь не шуршать пуховиком, я присела на корточки, провела ладонью по цементному полу. Нащупала камушек. Ну что, с Богом, Лидия Сергеевна!.. Закусив трясущуюся от страха губу, я приподнялась и бросила камень по отвесной — в противоположную стену…
Тот ублюдок рванулся на звук, чиркнув подошвами. А я налегла на верхний засов, заработала плечом, готовясь выжать нечеловеческую силу, — но тот открылся почти сразу, слава богу… Преодолев сопротивление, заскрипел, звякнул выступом по скобе. Вторая железяка сдвинулась совсем без усилий. Ворота со скрежетом поползли…
Он схватил меня за куртку, но я уже чувствовала свободу — отбилась от него копытом и бросилась в щель между створками. Пулей взлетела на скат, вырулила на Облепиховую… Под дождем, в тапках, ошалевшая от страха и надежды! Меня бы уже ничто не остановило. Пробьюсь. Выживу. И лужи разгребу руками… Я бежала по пустынной улочке, мимо тихих домов, постоянно оглядываясь, — черная тень, пригнувшись, неслась за мной. Но бежала она неважно, слишком быстро отстала и даже споткнулась, растянувшись посреди дороги. В этот момент я тоже почувствовала, что задыхаюсь. Перешла на шаг, уткнулась в забор и, когда последний перетек в калитку, нашла на ощупь щеколду и ввалилась в чужой огород. Побрела по дорожке, взобралась на крыльцо… Я уже элементарных вещей не соображала! Барабанила в дверь, плакала, умоляла, просила открыть, оказать содействие, нисколько не думая, что дом пуст и стучаться можно хоть до весны… Хорошо еще, сподобилась оглянуться. Призрак входил в калитку!.. Это был мужчина — в бесформенном плаще с капюшоном, уставший, но покуда решительный. Он тяжело брел по дорожке, мимо крохотной беседки, мимо пригнутой малины. Едва ли в его планы входило миновать и меня…
Я собрала остаток сил, слетела с крыльца и побежала за дом, обогнув пузатую бочку для дождевой воды. Позади дома все было серым и колючим. Меня несло по нескончаемым перекопанным грядкам, по низенькому крыжовнику, мимо скелетов «обеспленочных» парников… Я влетела в кусты — слава богу, на задах участков, выходящих в здешний лог, не ставят заборов. Не ощущая боли в ногах, твердя как заклинание: «Не потеряй тапки… не потеряй тапки…» — я скатилась в овраг, докондыляла до сгоревшего хозяйственного вагончика в ивовых зарослях и извилистым переулком выпала на Садовую. Меня уже никто не преследовал. Но я упорно неслась по мокрому асфальту, как мотылек на огонь — на освещенный крупный дом, где, невзирая на глухую ночь, играла музыка и кто-то басисто хохотал. Крутые на Садовой!..
Положительно эта ночь, равно обеим предыдущим, могла дарить только мерзости. Я влетела в помпезные ворота, бредя лишь одним — защитой!.. и поволоклась мимо устрашающе крупного зверя из породы «мерседесов», мимо другого такого же — на вычурный фонарик над крыльцом.
В голове клубился туман.
Ко мне уже кто-то подваливал, пошатываясь. Туча в штанах. Толстая, рассупоненная.
— Помогите… — тихо бормотала я. — За мной гонятся…
— Братаны! — захрюкала туча. — В натуре, к нам соска привалила… Еще одна! Берем?
— Берем! — дружным гоготом отозвались из дома. — Тащи ее сюда, поваляемся… А то наши уже дрыхнут…
Меня уже обнимали, дышали в рот огненной сивухой. Я отбивалась, с ужасом понимая, что загремела из кулька в рогожку. Здесь совсем не интересуются происхождением посторонних баб. Ценят сам факт. Недолюбили.
— Га-га, крошка, ну ты че, в натуре, — гундело существо, беря меня в оборот бесцеремонно и без прологов. У меня даже ноги оторвались от земли.
— Пустите… — хрипнула я, болтая тапками (не упали, задники высокие), извиваясь в воздухе, как червяк на крючке.
— Ах ты сучонка! — прорычало существо, разворачивая мою перекошенную, грязную физиономию к свету. — Га-га! — ублюдочно заржало. — При таком характере ты могла бы быть и покрасивше… Чего ж ты такая несговорчивая, цыпа?
— Тащи, тащи! — скандировали с веранды. — Поглядим, из чего там сделана наша девчонка!
Меня стиснули и понесли в дом. «Иметь будут!» — пронеслась отчаянная мысль. Я схватила этого мерзавца за волосы (там было негусто, но я нашла) и потянула его к земле. Он от боли разжал руки, заорал чего-то.
Но, видно, хорошо ко мне присох. Взревел трубно:
— Сука!!! — и начал на полном серьезе меня душить. Боль свела горло. Кровь ринулась в голову, активизируя лихорадочное мышление. У меня же баллончик в кармане! — озарило меня. В правом! Скорее же, пока руки не отнялись… Это убожество сладострастно хрюкало и шаг за шагом протаскивало меня в сторону дома, где за него непечатными оборотами болела целая команда.
Я пустила струю ему в лицо. Он отшатнулся, закрыл глаза руками и истошно завопил:
— А-а-а-а-а!!!
А я опять побежала. Подгоняемая воплями за спиной, добежала до улицы, пихнула калитку, понеслась по Садовой. Подвывая от ужаса, вырвалась задами подстанции на Сиреневую. До казачьих постов далеко. Патрулей не видно. Я брела по мокрому асфальту, размазывая слезы, машинально ища т