дения, но, как говорит маэстро, его учитель Евгений Александрович Мравинский был одним из немногих, кто ловко умел избегать контактов с партией.
– Власть неизменно пыталась использовать силу классической музыки на различных праздниках и собраниях. Такие исполнения можно было бы назвать политическим театром. Так вот Мравинский никогда не дирижировал на таких мероприятиях. Во времена партийной диктатуры это было отнюдь не просто, но маэстро придерживался этой линии до последнего.
Мравинский был воплощением концентрации. Его репертуар был небольшим: две симфонии Чайковского, Пятая, Шестая и порой Четвертая симфонии Бетховена, лишь два произведения Брамса и две симфонии Моцарта. Оперой он и вовсе не дирижировал. Благодаря концентрации только на этих произведениях он достигал эталонного уровня исполнения, и, видимо, за счет своего влияния мог избегать участия в политическом театре, который пропагандировала партия, – рассуждает Гергиев.
И хотя Валерий испытал влияние Мравинского, формально он никогда не был его учеником.
– Почему так получилось?
– Потому, что Мравинский был дирижером, а не преподавателем.
То, что Евгений Александрович увлекался немецким языком и литературой, как нельзя лучше соответствовало его принципиальному характеру.
Оценка, которую Гергиев дает другим дирижерам, весьма полезна для понимания его собственного творчества. Среди наиболее интересных мастеров он в первую очередь выделил Вильгельма Фуртвенглера.
– Нельзя сказать, что его работа безупречна. То есть он не абсолютно точен. Иными словами, есть мгновения, когда его исполнение сложно назвать безукоризненно организованным. Но это мелочи. Бывают же моменты, когда его дирижирование просто источает гениальность. И в умении создавать такие моменты ему нет равных. Например, так он играет Восьмую симфонию Шуберта или финал первой части Четвертой симфонии Брамса. О его исполнении можно сказать, что три секунды он сыграл прекрасно, а другие три – неинтересно. Но прослушав его исполнение от начала и до конца, ты понимаешь, в чем заключался замысел. Потому что его трактовка – это все равно что человеческое тело. Нельзя же судить о человеке, видя только его палец. Нужно понимать, как он соединяется с другими пальцами, как они все шевелятся, зачем они шевелятся и так далее. Подобно тому, как наше тело является природной системой, симфония или опера образуют неделимое целое. Фуртвенглеру нет равных в умении разгадывать тайну этой неделимости.
Говоря же о том, какой дирижер вызывает у него наибольший интерес, он назвал Караяна.
– Его дирижирование поистине божественно, оно безупречно. И под безупречностью я имею в виду высочайшее качество звука.
Но вскоре оценка маэстро стала чуть сдержаннее.
– Но раньше звук у него был странноватый. Особенно в пятидесятые и шестидесятые годы. В то время ценилась публичность, открытость. Звук Караяна как бы испытывал небольшое влияние тенденций мировой экономики. И тем не менее он был редчайшим, выдающимся дирижером.
Самым непредсказуемым дирижером Валерий назвал Леонарда Бернстайна.
– Он был артистом, который чрезвычайно внимательно относился к своему внутреннему миру. Он обладал острым чувством свободы и поистине гигантским дарованием. Это был непредсказуемый человек. Его оркестр целиком состоял из молодых неопытных музыкантов, которые, не зная, как им лучше играть, полностью следовали его указаниям. Их взаимодействие с дирижером было идеальным.
Спустя два года после этой беседы легендарный кларнетист Венского филармонического оркестра в разговоре со мной дал Бернстайну абсолютно такую же характеристику. А впоследствии он замечательным образом познакомился с Валерием на музыкальном фестивале в Японии, на который они оба приехали с общей целью воспитать молодое поколение музыкантов. Об этом и пойдет речь в следующей главе.
Тихоокеанский музыкальный фестиваль: удивительная связь Гергиева и Бернстайна
Гергиев назвал Бернстайна самым непредсказуемым дирижером в мире. Точно таким же образом описал его и легендарный кларнетист Венского филармонического оркестра. Это совпадение, открытое мной совершенно случайно, стало частью большой истории, о которой и пойдет речь в этой главе.
В Японии проходят разные фестивали классической музыки, но, на мой взгляд, одним из наиболее успешных стал Тихоокеанский музыкальный фестиваль в Саппоро (Pacific Music Festival). Слово pacific значит здесь не только «тихоокеанский», но и «миротворческий», что подчеркивает глобальный масштаб мероприятия. Его основатель Леонард Бернстайн поначалу проводил ежегодный летний фестиваль в поместье Танглвуд на окраине Бостона, но, подобно Гергиеву сегодня, хотел воспитать молодое поколение музыкантов со всего мира и потому стремился выйти за пределы США.
Администрация города Саппоро, не чуждая музыкальной культуры, проявила интерес к этому проекту, и в 1990 году состоялась первая летняя школа для молодых музыкантов. Этот уникальный фестиваль организован следующим образом: сперва по всему миру проводятся прослушивания для еще несостоявшихся юных исполнителей; далее те из них, кто проходит отбор, отправляются в летнюю школу; наконец, по итогам обучения играются отчетные концерты.
Это крайне амбициозный проект, о чем говорит хотя бы его название. Организация фестиваля, привлечение первоклассных преподавателей со всего света – все это было бы невозможно без Бернстайна, который обладал грандиозной фантазией, большим влиянием в мире музыки, а также умением претворять свои задумки в жизнь.
Мы с Валерием беседуем на природе. Июль 2004 года. Хоккайдо. Фото Акиры Киноситы
Я еще непременно расскажу замечательную историю о том, почему именно Саппоро был выбран местом проведения мероприятия, но сейчас я бы хотел вернуться к основной линии повествования.
Со ста двадцатью молодыми музыкантами, собравшимися на Первом фестивале, Бернстайн разбирал Вторую симфонию Шумана. Но, как известно, в любое благополучное начинание жизнь непременно вносит свои коррективы. Во время гастролей по Японии, которые начались сразу по окончании летней школы, Бернстайн заболел и был отправлен домой в Америку. Там ему попытались оказать помощь, но спасти маэстро уже не удалось: спустя всего два месяца после фестиваля он скончался от рака легких. Да, он был заядлым курильщиком, и все же обидно, что он не успел закончить начатый проект. Администрация Саппоро, исполняя волю маэстро, пообещала и в будущем проводить этот фестиваль, благодаря чему он существует и по сей день.
Впервые Гергиев участвовал в Тихоокеанском музыкальном фестивале в 2004 году – тогда он приехал в Саппоро в качестве главного дирижера. Потребовалось немало времени, чтобы добиться его участия: уже тогда в мире музыки на него был большой спрос, поэтому заманить его в Саппоро оказалось задачей не из простых.
Решить ее удалось благодаря одному из организаторов фестиваля Такэси Хары. Выпускник музыкальной консерватории, он одновременно со мной пришел в NHK, где долгое время возглавлял отдел музыки, а под конец работы в нашем агентстве стал заместителем генерального директора Симфонического оркестра NHK. После ухода из агентства он стал главным управляющим концертного зала Suntory Hall. И теперь по просьбе организаторов он вошел в административно-плановый комитет фестиваля.
Хара-сан неоднократно слышал выступления Гергиева и всякий раз поражался их силе. Если мне маэстро интересен как журналисту, который описывал российское общество в трудные времена, то Хара-сан смог оценить Валерия как профессиональный музыкант. Именно он разработал проект и при каждом удобном случае предлагал маэстро участие в фестивале. Тот с интересом относился к этому начинанию и в конечном итоге согласился. И все благодаря тем доверительным отношениям, которые Хара-сан смог выстроить с Валерием во время своей работы в NHK.
В Саппоро были люди, которые опасались непредсказуемости Гергиева, что напоминало отношения между музыкантами Венского филармонического оркестра и их дирижером. Но тогдашний управляющий директор получил согласие от мэра города Фумио Уэды, который был без ума от маэстро. Вместе с Хара-сан директор фестиваля несколько раз ездил за границу на переговоры, которые в конечном счете увенчались успехом.
В 2004-м и 2006-м годах Гергиев приезжал в качестве главного дирижера, а начиная с 2015-го он выполняет обязанности художественного руководителя фестиваля. По просьбе организаторов его контракт был продлен до 2020 года, на который запланированы Олимпийские игры в Токио. Все обрадовались этому событию, хотя организаторы всегда обеспокоены тем, что им приходится подстраиваться под его чрезвычайно плотный график. Ведь Гергиев продолжает действовать непредсказуемо.
Вот и в 2018 году он прибыл в Саппоро с опозданием. После выступлений на фестивале в швейцарском Вербье он прилетел чартерным рейсом в новый аэропорт Титосэ в девять часов вечера, тем самым заставив молодых, но почти профессиональных музыкантов со всего мира ждать его в концертном зале Kitara Hall, где должен был состояться его мастер-класс. Из аэропорта он направился прямо в концертный зал, куда прибыл около десяти часов вечера. Он тут же начал урок. Молодежь, прождавшая его так долго, встретила маэстро аплодисментами – видимо, ожидание того стоило. Репетиция продлилась допоздна.
Когда Гергиев впервые приехал в Саппоро в 2004 году, я тоже поспешил туда. Как и следовало ожидать, он прибыл на два дня позже, чем было запланировано. Тем не менее он был рад уже тому, что прилетел, и незамедлительно позвонил домой в Петербург. Когда он сообщил, что благополучно добрался, жена Наташа ответила своим пронзительным голосом:
– Ты не должен был лететь! У тебя ведь до сих пор кашель! Мама вся в слезах тебя отговаривала, а ты все равно поехал! – это был крик отчаяния.
Ответить ему было нечего, поэтому, сказав, что уже не кашляет, он положил трубку. И хотя Валерий с большой заботой относится к своей маме, наперекор ей он все же приехал в Саппоро. Но он не из тех, кто станет оправдываться. Это выглядело так, будто его жена злилась в том числе и на меня: я хорошо понимал его чувства и едва сдерживал слезы.