В октябре 2014 года Ческина приехала в Японию. Основной целью поездки была церемония награждения ее почетной премией за вклад в современную культуру в Кумамото. В торжественной обстановке в отеле с видом на замок Кумамото прошла церемония награждения. Ческина была в прекрасном расположении духа, с улыбкой на лице она обходила столики с гостями из Кумамото и других регионов Японии, приехавшими на празднование. Никто и не мог представить тогда, что для Йоко Ческины это будет последнее посещение родины.
Но награждения продолжались. От российского правительства она получила Орден Дружбы за большой вклад в популяризацию русской культуры за рубежом и благотворительную деятельность – высшую награду, которой удостаиваются зарубежные граждане. В декабре в московском Кремле Ческина приняла орден из рук президента Путина, как и его слова благодарности за ее деятельность.
С тех пор, как этот орден был учрежден в России в 1994 году, его получило всего семь японцев, включая Ческину. Но из рук президента этот орден был вручен только ей. В этом награждении, рекомендация к которому была дана Гергиевым, было особое значение того, как признают ее деятельность.
И вот уже наступил декабрь, Гергиев готовился к выступлению оркестра Мариинского театра в Национальной академии Святой Цецилии в Риме. Естественно, там же была и Йоко Ческина. Накануне концерта она стала жаловаться на боли в ногах, ей стало тяжело ходить. Сам концерт был организован представителями медицинских кругов Рима, поэтому сразу же после концерта она была госпитализирована в больницу устроителей.
В результате обследования ей был поставлен диагноз – рак, через несколько дней назначена операция. К этому моменту Гергиев уже вернулся в Россию, но, узнав о происходящем, немедленно прилетел в Рим, и, остановившись в дешевой гостинице рядом с больницей, ждал завершения операции. Но ему было суждено расстаться со своим добрым другом, 10 января Ческина ушла из этого мира.
Печальные новости мне сообщила компания Japan Arts, они просили подождать с вылетом, потому что пока было неизвестно, где состоится прощание: в Риме, Милане или Венеции. Момоко Сэридзава, руководитель отдела в Japan Arts, работавшая на протяжении долгого времени координатором проектов Гергиева, улетела в Италию. Все остальное, что происходило до и после похорон, я знаю с ее слов.
Гергиев обошел посольства в Риме – посольство Японии и посольство России, принимал участие в подготовке похорон. В качестве места прощания с покойной выбрали репетиционный зал Академии Святой Цецилии, в которой проходили концерты. В центре зала был поставлен гроб, рядом с ним арфа, на которой играла покойная.
Мне говорили, что на ее лице было такое выражение, будто она все еще жива. Гергиев заливался слезами, не в силах даже бросить взгляда на покойную, не говоря уже о том, чтобы подойти к ее гробу. На церемонию прощания прилетел концертмейстер из Мюнхенской филармонии, с которым была дружна Ческина, арфистки из Мариинского театра. Гергиев выступил с прощальной речью. Я не смог оказаться там, но через Момоку Сэридзаву отправил венок. Даже по фотографии с места прощания в репетиционном зале видно, что атмосфера там как нельзя лучше отражала характер покойной, которая не любила лишних украшений, а посвятила себя служению музыке.
5 августа того же года благодаря настойчивости Гергиева в Японии в зале «Сантори-холл» состоялся концерт памяти Йоко Ческины. Токийский симфонический оркестр, в котором она играла еще в студенческие годы во время учебы в Токийском университете искусств, и Гергиев за дирижерским пультом исполнили Патетическую симфонию Чайковского. Перед началом выступления Гергиев рассказал о своей дружбе с Йоко Ческиной и с благодарностью добавил, что «без ее поддержки не было бы такого Мариинского театра, как сейчас».
Я наблюдал за их отношениями. Ческина частенько говорила, что среди музыкантов и руководителей оркестров мира Гергиев особенный, а Гергиев говорил, что она не просто меценат, а часть его семьи. Разделяя печаль Гергиева, я принял его приглашение и отправился на тот концерт.
На концерте я сидел в первом ряду. Я был просто ошеломлен выступлением скрипачки Ясуко Отани – звезды концерта, которая под руководством маэстро вела за собой оркестр, передавая своим исполнением богатую палитру эмоций.
И даже после того, как прозвучали последние звуки, Гергиев стоял неподвижно, широко распахнув руки и опустив голову. Публика, откликнувшись на его скорбь, тоже молчала и не аплодировала, а затем медленно разошлась. Мне казалось, что на фото, стоявшем в зале, Ческина словно бы говорит: «Все же Гергиев особенный!»
Месяц спустя в Сибири на озере Байкал состоялось последнее прощание. Завещание Ческины было открыто в присутствии нотариуса. В нем было ясно написано, как она распоряжается своим имуществом и как следует поступить с ее прахом после смерти. Она хотела, чтобы прах был развеян над озером Байкал.
Валерий Гергиев развевает прах Йоко Ческиной на озере Байкал. Октябрь 2015 года
На небольшом катере кроме Гергиева были и пианист Денис Мацуев, и Момока Сэридзава из компании Japan Arts, прилетевшая из Японии. Денис Мацуев родом из Иркутска, города на Байкале. Был ясный день. На фотографии видно, как по голубому небу плывут мягкие перистые облака, навевающие ассоциации с одеяниями ангелов. Гергиев наклонил урну с прахом над краем лодки, и прах медленно развеялся над озером, самым прозрачным в мире.
Ушла Ческина, но мероприятия в память о ней проводились даже британской королевской семьей. В октябре того же года в Букингемском дворце принцем Чарльзом был организован ужин и концерт памяти Ческины, на котором выступал оркестр Мариинского театра под руководством Гергиева.
Наверное, из-за своего богатства Ческина столкнулась со многими неприятными сторонами человеческой природы, но, как мне кажется, ее деньги сослужили добрую службу, связав людей из разных уголков мира, разных стран и национальностей. Дружба Гергиева и Ческины – это воплощение тех самых слов, которые Гергиев любит повторять. «Музыка объединяет людей».
Сила культуры – в личных отношениях
Когда мы впервые встретились с Гергиевым, он сказал такую фразу: «Культура не приходит в упадок из-за политического и экономического кризиса». Тогда я с сомнением смотрел на российское общество, размышляя о том, и правда ли настолько велика сила культуры, но постепенно понял, что так оно и есть, о чем и писал выше. А двадцать два года назад, когда мы встретились с Гергиевым, у меня еще не было четкого представления, что такое «сила культуры». Однако благодаря одному танцу мой взгляд на искусство коренным образом изменился.
В 1970 году меня впервые отправили работать за рубеж, в Москву. Информации, которую до этого момента передавали иностранные корреспонденты из России, не хватало глубины, она напоминала то, что писали официальные газеты. Наивно было предполагать, что она соответствует тому, что в реальности происходит в России. Поэтому, когда меня назначили спецкором, я отправился в Москву с воодушевлением и надеждами на то, что смогу сделать что-то большое и настоящее.
Я сразу же понял, что реализовать мои планы будет нелегко, учитывая господствующую в стране коммунистическую идеологию. На любую съемку и проведение интервью требовалось разрешение соответствующих органов власти. При строгой системе контроля нельзя было отправить в эфир то, что хотелось. И в тот момент, когда я осознал тщетность своих надежд и несоответствие желаний возможностям, я решил развеяться и сходить хотя бы на балет.
Признаю, формулировка «хотя бы на балет» – недостойная. Ведь в настоящем искусстве есть сила, которая способна изменить человека.
Тогда я попал на спектакль Большого театра, в котором выступала гордость российского балета – Майя Плисецкая. Она исполняла знаменитый балетный номер «Умирающий лебедь» Камиля Сен-Санса.
Раньше мне казалось, что балет – это истории про прекрасных принцесс и принцев, но в умирающем лебеде Плисецкой словно была сконцентрирована вся жизнь человека. Это произвело на меня сильное впечатление.
Восторг публики после выступления изменил мое однобокое восприятие России. В экономике Японии тех лет был небольшой подъем. В этот момент я понял, что смотрю на Россию, переживающую острый дефицит товаров, свысока, пусть и неосознанно.
По иронии судьбы именно благодаря дефициту товаров в московской жизни мне несколько раз удалось пообщаться с Плисецкой. Предприниматель, занимавшийся подготовкой японских гастролей советского балета, как-то вместе с ней пришел к нам в гости, и после этого она заходила еще несколько раз.
В те годы в Москве не было ни одного японского ресторана, а у нас дома можно было попробовать хоть что-то в духе японской кухни. Плисецкой нравился тофу – соевый творог. Ну, это был не совсем настоящий соевый творог, а что-то вроде него на основе порошка быстрого приготовления. Но в нашей московской жизни это был ценный продукт. Моя жена выставляла на стол приготовленный тофу, суп из водорослей – вакамэ, жареную на гриле говядину, чуть жесткую, с тушеной морковью и бурыми водорослями – хидзики. Плисецкая хвалила еду, говоря, что это наверняка полезно для здоровья, а после ужина быстро уходила домой.
Я тогда еще подумал, что она не очень общительная, но потом понял, что все, что она делает, это ради танца, поэтому был рад, что ужины у меня могут оказаться полезными, чтобы поддерживать ее в форме.
Плисецкая была удостоена высшей награды, которой награждают в России деятелей искусства, – звания народной артистки СССР. Высокие гости, приезжавшие в Москву, сидели в Большом на почетных местах – в ложах для высоких гостей. Выступления Плисецкой для таких гостей были чем-то вроде традиции. Она была настоящим сокровищем СССР, поэтому власти должны были бы обходиться с ней подобающим образом, однако за ней пристально следили, боясь с ее стороны предательства.
Причин для такой осторожности было достаточно. Известная советская балерина отправлялась на гастроли за рубеж. Там она могла увидеть, какова жизнь при капитализме: и материально, и эмоционально люди жили богаче и свободнее. Большие суммы, которые выплачивались за эти гастроли, доходили до танцоров в виде скромных командировочных. Когда узнаешь об этом, любому в голову может прийти бегство из СССР. Ведь до этого именно так поступили и Барышников, и Нуреев.