Краткая хроника самых важных событий процесса ликвидации:
26 апреля 1986 г., 1 час 23 минуты – происходит взрыв на четвертом энергоблоке Чернобыльской АЭС.
27 апреля – эвакуация Припяти.
6 мая – прекращение выбросов из реактора и введение предельно допустимых уровней радиоактивности для питьевой воды и продуктов. Завершение эвакуации населения из запретной 30-километровой зоны.
31 мая – пересмотр предельно допустимых уровней. Предельно допустимая доза для людей установлена в 100 мЗв.
Середина ноября 1986 г. – завершение строительства саркофага вокруг четвертого энергоблока.
Апрель 1987 г. – завершение годичных работ по защите водной системы.
Помимо Оперативной группы Политбюро ЦК КПСС была создана аналогичная Оперативная группа Политбюро ЦК Компартии Украины. И хотя все материалы Оперативной группы ЦК КПСС по Чернобылю пока недоступны для исследователей, по документам украинского руководства можно сделать некоторые выводы.
Уже 5 мая принимаются решения об увеличении газохранилищ на территории УССР, замещении мощностей атомной отрасли тепловыми электростанциями, увеличении производства продуктов питания в непострадавших от аварии регионах Украины[37]. Оперативная группа Политбюро должна была организовать работу ученых по выработке соответствующих предложений по ликвидации аварии, дважды в день предоставлять данные по радиационной обстановке. И обратим внимание на этот пункт: «Используя средства массовой информации и пропаганды, правдиво, доходчиво и оперативно информировать трудящихся о принимаемых мерах по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Своевременно и аргументировано разоблачать лживые, подстрекательские измышления буржуазной пропаганды. Учитывать возможность попадания отдельных лиц под ее влияние, давать действенный отпор тем, кто распространяет ложные слухи»[38].
Еще раз стоит подчеркнуть: с информированием населения дело обстояло очень плохо. Академик Легасов сетовал: «Я <…> предлагал с самого начала создать пресс-группу при Правительственной комиссии, которая бы правильно информировала население о происходящих событиях, давала бы правильные советы. Но это почему-то не было принято. После приезда в зону бедствия Рыжкова и Лигачева в Чернобыль были допущены журналисты. Их там появилась большая армия. И, наверное, хорошо, что это было разрешено, но плохо, что это не было организовано должным образом. Почему? <…> То, что было ими собрано, и то, что было ими напечатано, конечно, в историческом, архивном смысле имеет колоссальное значение как живой документальный материал. И он является необходимым и обязательным, но при этом из-за того, что информация каждый раз подавалась в некоем частном виде, цельной картины ежедневно, или хотя бы еженедельно, по состоянию событий страна не получала. Например, шла информация о том, что идут такие-то работы на блоке, и героически трудятся там шахтеры, но при этом отсутствовала информация о том, каков уровень радиации там, где они работают, что происходит рядом в Брестской области, как и кем это контролируется. И поэтому, наряду с очень многими точными описаниями и замечаниями, к примеру, было много и неточностей. Подробно описывались отдельные броские эпизоды, не имевшие особого значения для продвижения работ, но в то же время скромная работа дозиметристов <…> не описывались должным образом, так же как логика всех работ, анализ проектов. А главным образом, последовательности, динамики самих событий не было описано. Но в таких ситуациях народа много, кто-то где-то что услышал, – и рождались преувеличенные слухи, что естественно: и о количестве пораженных лучевой болезнью людей, и об уровне загрязненности, скажем, города Киева, и о масштабах пораженной территории»[39].
Информационное поражение властей, причем не только в связи с известным изначальным сокрытием информации об аварии от жителей Киева, вышедших на первомайскую демонстрацию. Плохое информирование продолжалось и после, несмотря на то, что возможности для экстренного информирования были. Не только радио и телевидение. Так, инструкции для диагностики и лечения лучевой болезни, написанные и изданные малыми тиражами еще в 1960-е годы, с помощью первого заместителя председателя КГБ Ф. Д. Бобкова этим ведомством были срочно отпечатаны в должном количестве ночью 2 мая 1986 года. Их сразу стали высылать медикам на Украину, где с подозрениями на лучевую болезнь уже были госпитализированы тысячи людей[40]. Но вот простых разъяснений произошедшего для обычных граждан СССР с такой оперативностью не давали.
20 мая в очередном протоколе Политбюро Компартии УССР констатируется, что эвакуация проведена, а население в целом обеспечено всем необходимым, учащиеся школ из 30-километровой зоны отправлены в лагеря на юг Украины, а беременные женщины и кормящие матери размещены в санаториях[41]. Также в пострадавшие районы был организован завоз сухого и консервированного молока[42], так как именно в свежем молоке содержался усвоенный скотом вместе с травой, выброшенный в атмосферу из реактора радиоактивный йод, крайне опасный прежде всего для детей. Однако полноценное информирование населения о том, что свежее молоко пить категорически нельзя, судя по ряду свидетельств, было организовано недостаточно эффективно и само по себе запоздало.
30 мая Политбюро Компартии Украины принимается за выполнение постановления ЦК КПСС «О проведении дезактивационных работ в районах Украинской ССР и Белорусской ССР, подвергшихся радиоактивному загрязнению в связи с аварией на Чернобыльской АЭС», причем особое внимание уделяется состоянию здоровья детей и защите водоемов от заражения, а также обеспечению защиты от пылевых выбросов с зараженных грунтов[43]. Тут, как говорят некоторые свидетельства, даже пытались перегнуть палку с безопасностью.
В конце мая 1986 г. редактор отдела науки «Правды» В. С. Губарев, первым из журналистов вместе со своими сотрудниками оказавшийся на месте катастрофы (30 апреля), опубликовал материал под названием «Рыбалка с дозиметром»[44]. Эта рыбалка на Киевском водохранилище, затронутом 30-километровой зоной отчуждения, показала, что рыба в водоеме не заражена, вода – а значит, и Киев – в безопасности, панические слухи беспочвенны, а идея некоторых местных руководителей эвакуировать Киев (!), что неминуемо привело бы к еще большой панике, не имеет никаких оснований. Эту точку зрения перед руководством отстаивали метеоролог, составлявший для Правительственной комиссии сводки распространения радиации, академик Ю. А. Израэль, и специалист по радиационной гигиене академик Л. А. Ильин. К слову сказать, и Губарев, и Израэль, и Ильин в независимой Украине некоторое время были объявлены персонами нон грата…
30 июня 1986 г. постановлением Политбюро УССР назначается новый директор ЧАЭС Э. Н. Поздышев[45], который решительно стал наводить порядок на остальных трех энергоблоках станции.
К октябрю 1986 г. намечено обеспечение эвакуированных работников жильем в разных районах Украины[46]. Причем это не просто решение, оно сопровождалось уже детальными планами работ, были подсчитаны расходы, распределены ресурсы для строительства жилья и инфраструктуры для эвакуированных. И несмотря на ряд сбоев, эта работа была в целом выполнена в срок.
8 июля 1986 г. отмечается недостаточность дозиметрического контроля[47] и усиливаются меры для его обеспечения. Следует сказать, что дозиметристы несли огромную нагрузку в Чернобыле, без их данных работа была бы попросту невозможна.
В июле Политбюро ЦК Компартии УССР принимает решение «О выполнении постановления ЦК КПСС “О результатах расследования причин аварии на Чернобыльской АЭС и мерах по ликвидации ее последствий, обеспечения безопасности атомной энергетики”»[48]. В этом постановлении – еще до расследования – виновные в аварии определялись высшим руководством СССР так: «Авария является прежде всего следствием безответственности и халатного отношения руководителей электростанции, Министерства энергетики и электрификации СССР, Министерства среднего машиностроения СССР, Госатомэнергонадзора к вопросам ядерной безопасности, низкой требовательности к кадрам за соблюдение строжайшей дисциплины и порядка эксплуатации реакторных установок, неудовлетворительного выполнения решений партии и правительства по обеспечению высокой надежности работы атомных электростанций.
В результате расследования причин аварии установлено, что директор и главный инженер Чернобыльской АЭС допустили преступную халатность в работе, недооценку особой важности обеспечения безопасной эксплуатации электростанции»[49].
Остановимся на этой формулировке. Еще до завершения официального расследования высшие органы власти СССР сняли с себя ответственность за произошедшее, но, тем не менее, в первом абзаце в числе виновников были названы профильные министерства: среднего машиностроения – т. е. атомной промышленности – и энергетики. Однако персональная ответственность была указана только для руководителей станции.
Через год после этого постановления ЦК КПСС в Чернобыле – прямо в зоне отчуждения – состоялся судебный процесс. С 7 по 29 июля 1987 г. в пустом городе в присутствии советских и иностранных журналистов показательно судили шестерых работников станции: директора В. П. Брюханова, главного инженера Н. М. Фомина, его заместителя А. С. Дятлова, а также начальника реакторного цеха № 2 А. П. Коваленко, инспектора Госатомэнергонадзора на ЧАЭС Ю. А. Лаушкина и начальника смены станции Б. В. Рогожкина[50]. И Коваленко, и Рогожкин повторят в своих показаниях на суде почти одни и те же слова. Коваленко: «Ни в одном нашем документе, ни в одном нашем учебнике не сказано, что наши реакторы могут взрываться»; Рогожкин: «Я 34 года проработал на уран-графитовых реакторах, но ни разу, нигде не было отмечено, что они взрываются»