Ничего. Студент же в целом не противился? Значит, контрабас не так уж и нужен. А деньги… Деньги отдаст. Как-нибудь… потом. Уговаривал совесть Валера, не замечая, как втягивает голову в плечи, будто ждет окрика вслед.
Слева от вокзала тянулась мраморная арочная галерея. Вдоль нее по перронам семенили усталые от жары пассажиры. Валера встал под арку и вальяжно облокотился рукой, будто защищаясь от палящего солнца. Рядом поставил контрабас-четвертушку и слегка оперся на него другой рукой. Он намеренно пришел на платформу первым, чтобы покрасоваться и произвести нужное впечатление.
Леня с женой и ребята увидели его издалека. Красивый, наглаженный, стильный. Валера сразу оказался в центре внимания. Все завалили вопросами о контрабасе. Где, как, почем. Он же напускал безразличия, подумаешь, контрабас какой-то, но веселые чертенята, плясавшие в глазах, выдавали с головой. Попросили сыграть, и Валера снова удивил, бегло сыграв тарантеллу Джованьолли, подобранную на слух.
– Неужели за два дня научился?
– Да заливает!
– Не, Цуна такой способный, он может! Может!
– Вот это талант!
В гастрольное турне, кроме их трио, ехала пианистка Шура Заславская и пара сатириков – Макалаюнас Толя и Ермоген Григорович. Скоро подошел паровоз, удачно шедший прямым рейсом Одесса – Новосибирск. Правда, чтобы добраться до Томска, придется еще сделать пересадку на узловой Тайга, а потом ехать восемь часов автобусом.
Чтобы скрасить тяготы пути, с собой набрали дешевого коньяка и теперь распивали под курицу, бутерброды и старинный немецкий аккордеон, заимствованный у тетки Гольдберга. Витя играл бойко и весело, ребята пели, смеялись и грезили о богатстве и популярности, о толпах поклонников и поклонниц, об афишах с их именами и путешествиях.
– Давай вот о чем подумаем, тезка! – обратился Валера к Гольдбергу. – Как тебя на афише писать будем? Если к Ободзинскому еще и Гольдберга добавить, совсем швах.
– Цуна дело говорит. Нельзя такую афишу! И так полколлектива евреев. Что хоть твоя фамилия значит?
– Золотая гора, – засмущался Гольдберг.
– Во! Валерий Златогоров, – торжественно объявил Валера.
И музыканты продолжили строить планы и мечтать. Размыто мелькали в окнах деревья, постепенно желтея и теряя листву по мере удаления от солнечной Одессы.
В Томске их встретил холодный ветер. Хорошо, что гостиница оказалась недалеко от филармонии. Ребята побросали вещи и помчались в столовую, где Леня выложил суточные:
– На десять дней, одиннадцать рублей каждому. Это за весь срок гастролей.
– Вот счастье… – насупился Валера. Начало показалось не самым многообещающим. Ладно. Придется где-то еще калымить. – Гулять будем, пацаны?
– Для начала меню почитаем, – урезонил Барсуков.
– Читать будешь в библиотеке! – Валере не понравилось, что кто-то пытается оспаривать его авторитет. Он зыркнул в сторону Гольдберга, и ребята запировали.
Опомнились лишь утром, когда собрались завтракать.
– А в кармане дыр-ра, – загрустил Гольдберг и оглянулся на Валеру.
– Выкрутимся. Сегодня за концерт получим по пять рублей, – он оглядел друзей. – Пойдем пивка дернем? Угощаю!
Слова возымели эффект: ребята приободрились. И, заказав пива вместо завтрака, отправились осматривать город.
Вырвавшись из-под опеки родителей, гастролеры начали жить весело и бесшабашно. Менялись города: Красноярск, Норильск, Владивосток, Иркутск. Пили пиво, разучивали песни, болтались по улицам и знакомились с девушками. Если приключения не находились, ребята создавали их сами:
– Давайте устроим турне в Новосиб! У меня там приятели с хатой, – предложил Витек, и оба Валерика немедленно согласились. Кроме хаты у Барсукова нашлись знакомые девчонки, и новогодние праздники затянулись. Пока коллектив филармонии ждал их в Прокопьевске, ребята, забыв обо всем, кутили.
– Как?! – театрально причитал Витя. – Как можно жить без сигарет? Ребята, я вас умоляю! Что я тут бегаю, как петух с отрезанной головой?
Часы показывали три ночи. Магазины давно закрылись, но Гольдберг с Цуной послушно выкатились на улицу. Дикий мороз обдал колкими снежинками, и парни ссутулились, втягивая непокрытые головы поглубже в плечи.
– Морозно, однако! – охнул Гольдберг.
– Это тебе не Одесса.
– Ага. Там тоже. Летом по башке, как тр-реснет. Все забудешь сразу.
– Почему никто не бодрствует? – ворчал Валера, притопывая ногами. – Чаю бы горяченького…
Сигареты долго стрельнуть не удавалось, и мороз постепенно отрезвлял.
– Ох и влетит нам, Валерик, – заныл Гольдберг, – концерт без нас отыграли.
– Возвращаться надо. Только не могу я… не могу! – просительно начал он. – Давай, ты возьмешь аккордеон и поедешь первым?
– Ладно. Только… ты меня одного не кидай. Приезжай следом.
Когда Гольдберг с аккордеоном и гитарой вернулся, Леня кинулся навстречу. Выглядел он плохо: небритый, лохматый, невыспавшийся от беспокойства.
– А где эти два негодяя?!
– Сейчас приедут…
– Пусть!.. Пусть только приедут… – с некоторым облегчением, что не случилось худшего, закричал худрук. – Всех на увольнение…
С этим пришлось повременить, как и с концертами. Оба Валерика слегли с воспалением легких. Когда чуть пришли в себя, узнали, что Виктора Барсукова уволили.
– А почему только его? Говорили же всех… – виноватился Гольдберг.
– Признался, что это он сманил в Новосиб. Вот вас и пожалели по молодости лет… Зря пожалели? – сердился Леня, – Чтоб такого больше не было! Поняли?!
Вскоре Леня привел блондина лет двадцати семи:
– Знакомьтесь, – довольно объявил он, заходя в номер к Валерикам. – Вот он, ваш новый аккордеонист!
Леня светился от счастья, что он наконец построит свою молодежь. Ребята кисло взглянули на вошедшего.
– Все, – язвительно продолжал худрук, – бухалово закончилось, лафы не будет. До свиданья! Я пошел, а вы сядьте, поговорите.
Однако стоило двери закрыться, Виктор, пожав им руки, заговорщицки ухмыльнулся:
– Здорово, пацаны! Так, короче… Я побежал за бутылкой!
Витюня, так предпочитал зваться новый аккордеонист, быстро нашел язык с каждым. Перед Леней с легкостью изображал серьезного мужчину, на попечение которого можно оставить младших товарищей. Перед Валериками – своего в доску парня.
Валера угадывал за радушной улыбкой Витюни какую-то расчетливую цепкость, порой даже циничность, но все равно подпадал под обаяние. Бесстрашие аккордеониста восхищало. Порой тот подрабатывал в поездах игрой в карты. Открывшись ребятам, что колода «кованая», разводил на игру в преферанс военных или партработников, ехавших в купейных вагонах. Валера внимательно наблюдал, запоминал для себя, но пока держался в стороне.
Используя медицинское образование, Витюня подделывал рецепты на латыни, рисовал печати и покупал в аптеках спирт. Потом разводил Валеру на слабо: «Спорим, что не выпьешь залпом?» Как-то выдумал подделывать чеки в магазинах, поддевая Валеру: «А слабо просто украсть?»
Все резче и четче обозначалось между ними соперничество. Они оба боролись за место лидера, оба обладали талантами, оба не умели уступать. Витюня завидовал голосу Валеры и словно желал доказать, что в остальном тот жалок.
Как-то случилось им поспорить о девушке. Перед началом концерта ребята столпились за кулисами и по обыкновению разглядывали девушек, сидящих в зале. В этот день привлекла внимание одна, как они меж собой назвали ее, Мэрилин Монро, сидящая в первом ряду: изящные ножки, ярко-алые губы, красивые глаза, светлые волосы. Ребята много повидали девчонок в своих турне, но эта выделялась.
Витюня бросил подначку:
– Можешь не смотреть, Цуна! Кто ты и кто она… Пф!.. – и демонстративно оглянулся ко всем, словно приглашая остальных музыкантов в сообщники. Цуна на мгновение опешил, слова больно ужалили его:
– Красотка, говоришь? – предсказуемо распалился Валера. – Да я с ней сейчас в два счета познакомлюсь!
– Да что ты, что ты… – неожиданно предал Гольдберг. – А телефончик? Возьмешь?
– Возьму, – сквозь зубы бросил он. – Сколько ставишь, Витюня?!
– Трешник!.. Трешник, что проиграешь.
– Отлично! А ты? – злопамятно повернулся Валера к Гольдбергу.
Друг промолчал, осознав свой промах. Однако в споре захотели поучаствовать ребята из других музыкальных коллективов. Все сбрасывались по трешнику, смеялись, обсуждали. Какое-никакое, а событие. Валера же смотрел только на Витюню. Если бы взгляды могли убивать, уже разнесло бы ползала. Они словно говорили друг другу: останется только победитель. Проигравший должен уйти.
Когда объявили их номер, Валера первым выскочил на сцену. Сразу же нашел взглядом в зале свою даму и с этого момента пел только для нее. То трепетно и робко, то страстно и нежно.
– А мой напев звучит, а сердце так стучит…
В конце песни двинулся в ее сторону. Подойдя совсем близко, когда глаза ее торжествующе вспыхнули, вдруг припал на одно колено возле рыженькой девушки, сидевшей прямо перед Мэрилин. Краем глаза и каким-то чутьем охотника Цуна ощущал присутствие блондинки и направлял всю свою энергию непосредственно на нее: она могла видеть его задушевный взгляд, обращенный не к ней, его длинные пальцы, на которых особенно красиво играл камешек на перстне при свете прожекторов. Затем грациозно поднялся, вернулся на сцену и, поклонившись, скрылся за кулисами.
Когда после концерта все собрались в фойе в ожидании танцев, Валера завершил маневр. Изобразив робость и смущение, он направился к блондинке. Музыканты, сгрудившись и затаив дыхание, смотрели, как, слегка прикоснувшись к запястью, Валера обратил внимание девушки на себя. Что-то прошептал на ухо, заставив просиять, потом отступил на полшага и протянул ладонь. Красавица достала из сумочки ручку и, кокетливо наклонив голову, написала что-то прямо на ладони Валеры.
Вернувшись к музыкантам, Валера гордо помахал ладонью с телефонным номером.
– Что? Что ты ей сказал? – наперебой расспрашивали его.