Через месяц ансамбль вернулся к обычному рабочему ритму. Музыканты радовались магазинам, гостиницам, цивилизации. А Валера потерял что-то важное. Будто его пение утратило смысл. Сперва ходил потерянно-мрачный, бездушно отрабатывая номера концертов, а потом страшно запил.
В этот раз Рафа махнул рукой, и артисты уехали без Ободзинского. Остался только Гольдберг, испугавшийся за Валеру. В какой-то момент тот «завязал», но завязал как-то странно. Просто не пошел в очередной раз за бутылкой, а остался лежать на кровати, апатично уставившись в потолок. Гольдберг обрадовался:
– Хорошо, Валера! Это же хорошо, что ты понял. Надо прекращать!
– Да… Надо прекращать, – бесстрастно отзывался Ободзинский, продолжая лежать.
Он перестал спать и есть. Гольдберг пытался уговорить его, соблазнял гастролями, мечтами о Москве, кричал, что пора браться за ум. Только Валера продолжал лежать, уставившись куда-то, и повторял время от времени:
– Надо прекращать.
Как-то Гольдберг стал обсуждать отъезд, что, дескать, пора. Взгляд Валеры неожиданно стал осмысленным, внятным. Гольдберг обрадовался, зачастил доводами, стараясь удержать внимание друга, пока тот не уставился испуганно на что-то за спиной гитариста:
– Ты только не двигайся, – осипшим от тревоги голосом прохрипел Валера.
Гольдберга мороз пробрал по коже, он оглянулся и ничего не обнаружил. Валера смотрел странным, блуждающим взглядом, словно видел что-то незримое. Подозрительно озирался, кого-то ловил, пытаясь ударить:
– Они бегают по кровати, забираются на плечи!
– Белая горячка! – в ужасе догадался Гольдберг. – Тебе же всего двадцать! Валера, что ты натворил!
Ободзинский не осознавал, как увозили в Кемерово, где кодировали от алкоголизма. Он боролся. Страшные серо-зеленые человечки, похожие на бесенят пытались убить его. Они тащили в тамбур поезда, и он не мог сопротивляться. Кричали: «Прыгай!» И он послушно пытался открыть закрытую дверь. Валера кричал, просил связать его, спрятать от голосов, предъявляющих на него права и неотступно требующих смерти. «Наш! Наш! Цуна теперь наш!»
Вдруг голоса стали мягкими, завлекающими. Подоспели космонавты. Стало хорошо, весело. Ему просто необходимо переговорить с ними. Они не приказывали, а манили, предлагая лететь вместе. Цуна собрался проскочить к ним, но тут послышались скребущие шаги. Спрятался. Эти вредные человечки никак не выпускали его из вида и, предательски хохоча, тыкали в него пальцем. Цуна скрылся от них в темном закутке на лестнице. Замерев, простоял так до тех пор, пока его не обнаружил персонал. Беглеца связали и положили под капельницу. Не имея возможности заставить умереть, голоса изводили. Их визги и крики сливались в какофонию, сводя с ума. И тогда Валера закричал, умоляя сам не зная кого:
– Хватит!
Внезапно наступила тишина. Он не знал, сколько времени прошло, но, прийдя в себя, поразился: помнит все до деталей. И впервые искренне, честно заговорил с собой:
– Я хочу жить!
Алкоголизм, приобретший страшную и видимую форму, словно отделился от него. Перестал быть частью, стал внешним врагом. Стало понятно: или он покончит с алкоголем, или тот покончит с ним.
– Доктор, что мне делать?
– Слышал что-нибудь об Антабусе?
– Автобус и омнибус только знаю, – откликнулся шуткой Валера. И тут же посерьезнел. – Я на все готов, только помогите!
– Поможем. Это хорошее чешское средство. Позволяет справиться с алкоголизмом.
В день выписки доктор говорил по-отцовски строго и серьезно:
– Ты это запомнишь на всю жизнь. Такое не забывается, – он качнул головой. – Только совесть у нас гибкая, с ней всегда договориться можно.
Валера слушал озадаченно, он не понимал.
– И вот когда этот момент наступит, умрешь.
– Да мне сказали уже… Хоть глоток выпью – умру.
– Ты умрешь не потому, что выпьешь. Просто если с совестью договоришься, если придумаешь, почему тебе снова можно пить, второй раз остановиться гораздо сложнее.
– Запомню-запомню, – радостно кивал Валера.
В коридоре ждал Гольдберг с вещами, и чувство благодарности затопило. Друг не бросил, не оставил в беде. Терпел слюнтяйство и хамство, таскал его на себе зимой вместе контрабасом, рискуя отморозить пальцы. А ведь для гитариста пальцы – это все! Хватит. Теперь он станет другим. Хотя бы ради друга.
Когда Валера радостно позвал Гольдберга в вагон-ресторан съесть по эскалопу, тот посмотрел с подозрением:
– Съесть по эскалопу и выпить по рюмашке?
– Нет, Лерчик! Только по эскалопу! А выпьем чая с рафинадом, – засмеялся Валера, – честное гастролерское!
Глава IX. Неожиданная встреча1964
Валера вынырнул из кровати, будто кто ужалил его. Уже которую ночь он спал беспокойно. Бросил взгляд в окно и выругался. Вчерашняя мелкая морось превратилась в пушистые снежинки. Март месяц в идиотском Иркутске! Зная, что снова заснуть не сможет, с досадой распахнул гардероб. От чересчур резкого рывка дверца сорвалась с петель и придавила щиколотку.
– Вот же!.. – взвыл Валера. – Бардак, а не гостиница!
Отшвырнув ногой дверь, наскоро оделся и выскочил в холл.
– Администратора! Немедленно! – навис над испуганной девушкой в синем пиджаке.
Та только вышла на смену. Она суетливо протолкнула под стол сапоги, наклонившись, одной рукой стащила вязаные носки и, сунув ноги в туфли-лодочки, вскочила:
– Пожалуйста, не волнуйтесь! Мы сейчас все исправим! – И с искренней тревогой спросила: – А что случилось?
Валере стало стыдно признаться, что раскричался из-за сломанной дверцы шкафа, и он замялся, еще больше раздражаясь:
– А вы идите и посмотрите!.. – И уже тише почти под нос пробормотал: – Что за свинское отношение к людям…
Через полчаса мастер Вадим чинил шкаф, а девушка-администратор стояла рядом и осуждающе косилась на артиста. Видно, торопилась, дел было по горло, но оставлять нервного постояльца опасалась. Пришлось сделать вид, что спешит на репетицию в филармонию, и сбежать от нарастающего чувства неловкости.
Музыканты явились вовремя, радостные и разговорчивые, что снова задело Валеру, просидевшего в студии больше часа.
– Как на улице-то хорошо. Валер, только глянь в окно! – радовался Гольдберг.
– Нагляделся уже, – хмурился Валера. – Почему так поздно? Жду вас битый час…
Гольдберг в недоумении взглянул на часы, а потом посмотрел куда-то за спину. Это заставило Валеру обернуться. Володя убрал палец, характерным жестом стучавший по шее, и уронил авоську под стол. При этом раздался предательский перезвон бутылок.
– Бухать собрались? А меня в курс не ставите?
– Ты ж в завязке, – напомнил Миля.
Кровь бросилась в голову. Казалось, весь мир предал его.
– Меня, значит, чуть работы не лишили. А вам все можно?
– Вале-е-ерик! – попытался сгладить степист Володька Ефименко. – Восьмое марта… Чего ты?
Даже на репетицию вырядился, как на праздник! Худой, высокий, длинноволосый. Володька стоял в белом пиджаке с камнями, в белой рубахе и в лакированных, с набитыми на мыски железными пластинками ботинках. Злость накатывала волна за волной, а Володька будто не видел, продолжая что-то там говорить:
– Чего ты, как принцесса? Летом ко мне в Херсон приедешь. В море пойдем на моей яхте.
– Как принцесса? На твоей, значит, яхте?
Ребята удивленно смотрели на Валеру. Он вплотную подошел к степисту. Глаза негодующе сверкали.
– Валер, не кипятись… – почувствовал настроение Ободзинского и Володя, но тот не слушал. Развернулся и ударил наотмашь коротким хуком в челюсть. Степиста повело, он пошатнулся и начал оседать. Кто-то из музыкантов попытался поймать, но не успел, и Володя неловко распластался на пыльном паркете прямо в своем сверкающе-белом одеянии.
– Совсем охренел, мать твою?!
– Володь, давай помогу, – подбежал Миля, но Володя отдернул руку.
– Нарисовался тут! Морали читает! Давно ли ты сам эфиры срывал? – он с досадой оглядел ребят. – Чуть без штанов не остались из-за него.
– Дыши носом, а то все пломбы выпадут! – огрызнулся Валера. – Тебя бросали подыхать в одиночестве? В неизвестном городе? Без копейки?!
Валера рванул дверь на себя и выскочил в коридор.
– Ты чего, Валер? Сам не свой, – нагнал его Гольдберг в коридоре. – Кто тебя бросал? Я же с тобой был. И денег нам оставили.
– От меня за такое избавились, – игнорировал доводы рассудка Валера, – сбросили ненужный балласт, поехали гастролировать дальше.
Краснея от негодования, он заходил по коридору:
– А я в психушке валялся. Ни одна сволочь не приходила. Даже последнего бомжа навещали.
– А если серьезно? – Гольдберг смотрел в упор. Ободзинский опомнился. Как раз Гольдберг и приходил к нему. Валера отвернулся, но остановиться не мог, не то оправдывался, не то обвинял.
– Мной пользуются! Нашли инструмент для зарабатывания денег. И пользуются!
Гольдберг прищурился:
– То есть ты такой один талантливый и несчастный? А мы кто? Обслуживающий персонал?
Видно, что достучался до Валеры, тот стал искать аргументы:
– Да ведь время идет! А мы все шатаемся из провинции в провинцию. Так о нас не узнают. Никто Москву на блюдечке не принесет.
– Тем, кто срывает прямые эфиры, ничего на блюдечке не приносят! А ты не думал, что это и мог быть наш шанс? Который ты!.. – ткнул пальцем в грудь Гольдберг, – ты! У нас украл…
Валере стало не по себе. Обычно Гольдберг успокаивал его, утешал, всегда оставался на его, Ободзинского, стороне! Сейчас же взгляд стал чужим, отстраненно-осуждающим:
– А может?.. Может, ты просто повод ищешь?.. – словно не мысли прочитал, а сковырнул наносное и обнажил суть гитарист. – Выпить хочется до дрожи в коленках?!
– Может, и хочется! – закричал Валера, – А только… а не надо лезть в душу!
Сбежав по ступенькам, нарочно хлопнул дверью. Он испугался. После того, как Гольдберг озвучил потаенное, выпить захотелось нестерпимо. Быстрым шагом двинулся на улицу Ленина. Старые здания с обломленной штукатуркой, вывески магазинов, все вокруг кричало, что в этом мире никто и никому не нужен.