Он целовал Нелю, гладил по волосам и тихо радовался. Ради такого взгляда любимой женщины можно не только горы свернуть, но и перевернуть Землю. А ему достаточно оставаться собой. Просто петь, искренне петь!
– Я такой счастливый, Нелюш!
– Отчего так? Скажи, чтоб поняла!
– А то ты не поняла, – озорно подхватил за талию. – Потому что мы вместе, вот почему!
Как только Валера принял решение со всей серьезностью отнестись к советам дирижера, уроки прекратились.
– Теперь вы сами все знаете, Валерий. Практикуйте собственный стиль. Ищите свой образ.
И Валера практиковал. На репетициях, дома, на прогулках и по дороге на работу.
Особенно много давали джем-сейшны, вечера импровизаций, принятые в оркестре. Музыканты собирались в кафе или ресторанах с небольшой сценой, сперва играли, а потом сидели за столиками, обсуждая услышанное. Валеру на такой вечер пригласили впервые:
– Сегодня собираемся на Большом Патриаршем, – обратился к нему Осколков. Как и Лундстрем, Гриша совмещал несколько должностей: играл на тромбоне, инспектировал оркестр и коордринировал мероприятия.
– А где это?
– А точно, ты ж не москвич… – Хлопнул себя по лбу тромбонист и заворчал. – Все переименовывают и переименовывают. Никак не успокоятся.
Он начертил план на обрывке «Известий»:
– Улица Адама Мицкевича, за домом Тарасова, сейчас это… за посольством Польши. Вот здесь!
Валера на всякий случай решил пойти с Робиком Андреевым и Аркашей Шабашовым, чтобы не заблудиться. Огромные окна-арки во всю высоту здания с видом на пруды, второй этаж в виде балкона, респектабельная советская роскошь заставили почувствовать себя маститым артистом. Оказалось, Патриаршие пруды выбрали не случайно. «Шанхайцы» обсуждали недавно напечатанный в журнале «Москва» роман Булгакова.
– Олеж, это же про нас! Согласись! – разводил руками Игорь Лундстрем.
– Возможно… – чуть грустно и иронично кивнул Олег Леонидович.
– Люди как люди! Вот только квартирный вопрос испортил!
Валере стало интересно, что обсуждают братья Лундстремы, и он коснулся плеча Андреева:
– О чем они?
Тот откликнулся с удовольствием.
– Ты, наверное, и про письмо Надомцева не знаешь?
– Нет.
– Сейчас!.. – с радостью начал выносить сор из избы Андреев.
История о распаде «шанхайцев» из-за квартирного вопроса оказалась простой и грустной. Директор оркестра Михаил Цын смог выбить участок земли в Бабушкине. Решение выглядело элегантным: близость к Москве, легкая и быстрая прописка. Олег Леонидович сам спроектировал дом, учитывая пожелания музыкантов и нужды оркестра. В нем были концертный зал, ресторан, квартиры с репетиториями и звукоизоляцией.
– Сам спроектировал? – удивленно прервал Валера.
– Так Олег Леонидович – архитектор. Харбинский политех.
– Не музыкант? – Валера почувствовал себя увереннее. Оказывается, образование не так и важно, раз архитектор смог стать не только пианистом, но дирижером и художественным руководителем. – А как построили?
– Ну… деньги с частных концертов. Цын предприимчивый мужик. Все легально по хозрасчету. И строили по закону: оформили кооператив. Только… – Андреев перешел на полушепот. – Какие-то чинодралы здание захапали.
– Это как?! – возмущенно нахмурился Валера.
– Ну там МКАД как раз проложили. Бабушкин приписали к Москве. Вот такие вот основания. Сказали, что дадут взамен квартиры в Москве.
– Не дали?
– Ну формально-то дали. Надомцев письмо написал, дескать, возможность заселить артистов по ранее намеченному списку ограничена, потому квартиры выделят десяти самым талантливым. Тут и пошли… разборы полетов. И Цын оказался вдруг предателем, и молодежь, включенная в «талантливые», впереди ветеранов-шанхайцев, а уж деньги общие, сгоревшие в кооперативе, – отдельная тема.
– Поня-а-атно, – протянул Валера. Стало тревожно. Если уж самих шанхайцев обманули пропиской, то, что говорить об Ободзинском, который в оркестре без году неделя. Однако информацию о кооперативе и предприимчивости Цына стоило обдумать.
– После этого ушли Деринг, Модин, Голов. А Жора Баранович, тот вообще погиб.
– Погиб?
– Да. Где-то на юге. При каждом случае вспоминают. Грустят. Играют «Сан-Луи блюз». Я-то не застал его. Мы – молодые – просто музыканты, а они… «шанхайцы»!.. Там совсем другая дружба.
Валера оглянулся на столик, где сидели Олег и Игорь Лундстремы, гитарист Олег Осипов, Алексей Котяков и Григорий Осколков. Выглядели музыканты не просто старше и опытнее, а фронтовыми товарищами, прошедшими огонь и воду. Вместе смеялись, вместе замолкали, вместе начинали оживленно что-то обсуждать.
Интересно, не уйди он из филармонии, может, через годы и у него с ребятами вышел бы свой оркестр? Смогли бы они добиться того же с Гольдбергом, Симой Кандыбой, Пашей Вайманом, Милей?
Пока Валера раздумывал о странных поворотах судьбы, «шанхайцы» вспомнили о нем:
– Этого парня нашел Цын? – спросил Игорь брата.
– Его администратор из Ростова порекомендовал.
– И как он?
– Напомнил мне Юрку Модина, – вступил в разговор Котяков. – Гений, но слегка заносчив.
– Ему до Модина далеко, – возразил Осипов.
– Почему?
– Модин, возможно, и был задавалой. Однако полжизни потратил на то, чтобы научиться себя контролировать. А этот? В профессиональном плане уже имеет все то же самое, что и Модин, но совсем молодой! И уже хочет, чтоб с ним считались!
– Таланты, они все такие…
– Не в этом возрасте! – настойчиво гнул свое Осипов. – Вот попомните меня. Такие гении всегда заканчивают истериками и срывами концертов. У нас солист для оркестра, а не оркестр для солиста!
– Согласен. Талантливые люди не подарок, но если он продолжит петь так же, как сегодня… – заметил Гриша Осколков и расплылся в улыбке: – Здорово же поет!
– У Ободзинского нет образования! – внезапно подошел к их столику и невежливо вклинился в разговор конферансье Алов.
– И что? – ощетинился Гриша. Ему не понравилось вторжение: опять Алов набрался. – Мы все были без образования.
– Да, но мы пошли в консерваторию и закончили ее! – вспомнил Осипов.
– Известными мы стали до нее и без нее!
– А на пластинках вы появились с ней! – снова вмешался Алов. – А ему что на пластинках писать? Поет Валерий Ободзинский?
Спор зашел в тупик, и все посмотрели на Олега Лундстрема. Когда-то, проголосовав, они выбрали его руководителем, и сейчас этот голос зачастую становился решающим.
– Любой шаг таланта может как подвигнуть к вершинам славы, так и опустить в пропасть забвения. Для первого нужно напряженно трудиться, для второго не делать ничего. А Валерий трудиться умеет.
Глава XX. Первые пластинки1966
Прохожие удивленно улыбались, глядя на молодого человека, который, засунув руки в карманы и задрав к майскому небу голову, то ли шел, то ли танцевал посреди тротуара. Он спешно делал несколько шагов вперед, затем, крутанувшись на месте, переходил на шаги с подскоком, словно танцуя польку. «Танцор, репетирующий перед работой? Или влюбленный, который не может сдержать чувств?» – терялись в догадках окружающие.
Внезапно, будто подобрав нужные па к своему настроению, все так же, не вынимая рук из карманов, он стал насвистывать жизнерадостную мелодию. Выходило это так весело и задорно, что кто-то из проходивших мимо захлопал.
Так, концертируя на ходу, Валера шел по улице Станкевича в направлении бывшей англиканской церкви, где теперь располагалась всесоюзная студия грамзаписи, – фирма «Мелодия». Сегодня его имя впервые появится на пластинке! Ничего, что это вокализ. Пусть без слов, но это первая песня принадлежащая именно ему!
Яркое солнце, прозрачное, уже почти по-летнему синее небо и песня, которую он споет так, как никто не ждал, – все заставляло мечтать! Валера несколько раз прослушал записи «соперников» – Магомаева и Хиля. Однако уверенность, что он может спеть не просто лучше, а интереснее и оригинальнее, не покидала его.
И Хиль, и Магомаев пели в академичной манере, со всеми этими слоговыми – а-йа-йа-йа, э-йэ-йэ-йэ, о-го-го-го, превращавшими песню в упражнение по распевке сольфеджио. Валера же хотел добиться полного слияния замысла Аркадия Островского, написавшего песню разлихого ковбоя, скачущего на своем мустанге по прерии и мечтающего вернуться домой к своей Мэри, и той богатой палитры джазовой импровизации, которая доступна оркестру Лундстрема.
Валера использовал звукоподражательную технику исполнения йодля, придумывая фразы своего вокализа словно осмысленную речь: выделял главные по смыслу «слова», показывая начало каждого предложения, кульминацию и угасание фразы. Он отказался от четко-дробного, академичного пропевания слогов, заменив это плавным легато вокальной речи. Интуитивно он чувствовал, что академический вокализ – это нечто неполноценное по сравнению с песней. Будто этюд на фоне инструментальной композиции. Да! Нужно спеть так, словно это песня, просто на незнакомом слушателю языке. Хотя почему незнакомом? Это же американский ковбой! Пусть будет этакий диалект английского.
Он несколько раз спел вокализ перед зеркалом, сделав легкие придыхания перед ударными гласными и чуть смягчив «р» кончиком языка. Казалось, все хорошо. Валера был почти доволен, но все же что-то не давало покоя. Понимание настигло в последний день, когда он вышел из дома, направляясь записывать первую песню. Вступление! Вот оно! У Хиля оно было вокальным – а-йа-йа-йа. Магомаев добавил нотку импровизации сонорным пением, промычав первые такты мелодии. А что сделает Ободзинский?
Валера сам не заметил, как начал вышагивать в ритме мелодии, звучавшей в голове. Вот после долгих гастролей, усталый, соскучившийся он спешит домой, где ждет Неля. Сияет солнце, поют птицы, улыбаются люди. Все радуются вместе с ним его возвращению домой. Руки сами собой опустились в карманы брюк, плечи развернулись, взгляд расслабленно заскользил по сторонам, шаги стали скорыми, но при этом легкими, танцующими. Вторя птицам вокруг, Валера начал насвистывать «Возвращение домой». Точно! Художественный свист в стиле «Блюзетты» Тутса Тильманса!