Спускаясь со сцены, до неприличия потряхивало, но уже не от страха. Хотелось продолжения. Чувства вышли из берегов, и Валера не знал, как унять бушевавшее сердце. Он шел, словно пьяный сквозь туман, на ватных ногах. И не мог говорить ни о чем на свете, кроме сцены, и того, что творилось только что на стадионе.
– Валера! – вырвал Леонидов из небытия. – Ты еще дашь фору всей советской эстраде!
– Павел, – певец перебил его, вытирая мокрые ладони о складки пиджака, – а у вас покурить не найдется?
Оба пошли на улицу. Валера сжал ладони в кулаки: нужно прийти в себя. Надо сразу себя поставить! Иначе останется попрошайкой при благодетеле. Эйфория спала, в голове прояснилось.
Леонидов смотрел уважительно на собранного Ободзинского:
– Уверен, совсем скоро ты оставишь признанных звезд далеко позади. На такое у меня нюх!
– Спасибо, – невозмутимо кивнул Валера. Однако спокойствие было внешним, внутри все клокотало от радости. Есть!
– Сейчас сделаем тебе базу в какой-нибудь филармонии, и будешь разъезжать с гастролями по Союзу.
– Я могу предложить знакомого?
Импресарио посмотрел с любопытством:
– Даже так?
– Михаил Сергеевич Дорн.
– Донецк? – оживился Леонидов. – У тебя хорошие связи, Ободзинский. Дорн – администратор каких мало.
– Я тоже так думаю.
После выступления, усевшись с Нелей во дворе, неподалеку от гостиницы «Ростов», Валера говорил и говорил, не переставая:
– Я почувствовал невероятную свободу, даже силу. Я объединил всех. Всех, кто был там. А когда слова забыл? Они даже не поняли! Мне теперь ничего не страшно…
В Москву возвратились днем. Пришло время решать насущные вопросы: как теперь говорить с Олегом Леонидовичем? Дирижер знал, что Ободзинский выступает на стадионе. Даже нескольких музыкантов из оркестра отпустил с ним. Но тогда Валера и не думал об увольнении…
Стоял дождливый, туманный вечер. И несмотря на то, что времени еще было не много, на улице быстро стемнело. Аккуратно переступая лужи, Валера шагал по Краснопресненской набережной к мануфактуре. Вспоминались выступления, увлекательная работа в оркестре, их репетиции. А с каким волнением впервые явился на прослушивание? Подойдя к зданию, остановился. Все три окна светились, бросая неровные, длинные тени на тротуар. Успел, значит. Лундстрем, скорее всего, на месте.
В зале горели люстры, Олег Леонидович стоял в костюме возле рояля и о чем-то беседовал с братом. Валера деликатно кивнул им и остановился возле подоконника в стороне, чтобы не мешать.
– Валерий, вы что-то хотели? – откликнулся дирижер, спускаясь со сцены.
– Мне нужно поговорить с вами. – Ободзинский глянул на Игоря. Лундстрем младший понятливо кивнул, подхватил пальто с первого ряда и, пожав руку обоим, скрылся за дверью. Дождь тоскливо постукивал по стеклам.
– Я вас слушаю.
– Олег Леонидович… Мне нужно уйти из оркестра, – выпалил Валера. – Павел Леонидов предложил мне работу солистом. Простите меня.
Лундстрем молчал.
– Я всегда хотел большего, – продолжал Валера и, словно устыдившись собственных побуждений, торопливо заговорил: – Я же не джазмен! Вы без меня прекрасно справляетесь. Да и не люблю я, оказывается, джаз. То есть люблю, конечно, но совсем не так, как вы. Для меня джаз символ: пацанская смелость, первые джинсы, свобода. А в душе я лирик! Парень со своей жизнью, своими мечтами, надеждами. Не коллективными, понимаете? Не героическими, а обыкновенными…
– А вы уверены, что готовы? Не слишком ли резкий старт? – без тени недовольства спросил дирижер.
– Кто не рискует, тот вечность жалеет об утраченных возможностях. Падать – так с большого коня, – пришли на ум слова импресарио.
– С большого коня и падать больнее. Не знаю, поймете ли… – Олег Леонидович помрачнел, будто засомневался, стоит ли продолжать. – Вы амбициозны, молоды, полны надежд. Безусловно талантливы. Однако быстрый успех может сломать. Сломать и вас, и ваше будущее. Любая слава – это зависть, интриги, травля. А внезапная слава – все то же самое, но втрое сильнее. Тише едешь… Однако амбиций в молодости у меня было не меньше вашего. Возможно, оттого и провел столько лет в Казани.
– Сейчас времена не те…
– Думаете? – Вдохнул дирижер. – Оттепель кончается. К тому же Леонид Ильич уже не первый секретарь.
Валера вспомнил кухонные пересуды: Хрущева отстранили вовсе не по состоянию здоровья, а за волюнтаризм. Однако не задумывался, что лозунги о возвращении к «ленинским принципам коллективного руководства» относятся к нему лично. Напротив, радовался, что скоро в каждой советской семье будут холодильник, телевизор, стиральная машина и радиоприемник, как и обещала реформа Косыгина.
Валера перевел взгляд в окно. С улицы дохнула темнота, и Ободзинский не увидел ничего, кроме собственного отражения.
– Разве у меня есть выбор? – усмехнувшись, певец развел руками. – Я просто не могу отказаться от такого шанса!
– Не отказывайтесь, – положил руку на плечо дирижер и, чуть наклонившись к Валере, доверительно понизил голос, – просто оставьте себе запасной аэродром.
– Что вы имеете в виду?
– Ведь это Леонидов просил вас уволиться из оркестра? Как руководитель, я его понимаю. Легче работать с артистом, зависящим только от тебя. Лояльность, четкий график, никаких капризов, – он улыбнулся. – А вот для вас выгоднее остаться в оркестре. Лишний заработок, связи, возможности.
– Думаете, у меня там не сложится?
– Напротив, очень желаю, чтобы сложилось! Просто… дружные вороны гуся съедают. Никогда не рвите старые отношения. Не все и не всех можно вернуть.
После разговора Валера летел домой на подъеме. Летний дождь оживлял приглаженную от зноя траву и прибивал к земле надоедливый тополиный пух. Празднично блестели редкие фонари.
– Нелюша, с Лундстремом договорился. Так что теперь – Донецк!
– И что Олег Леонидович?
– Он предложил работать по договору! – резво отозвался Валера.
Неля восхищенно покачала головой:
– Удивительный человек. Пошел тебе навстречу.
– Мне сама жизнь сейчас движется навстречу! Дорн пригласил в филармонию, Леонидов ко мне домой пришел. Лундстрем уговаривал остаться.
Неля странно посмотрела, будто хотела что-то сказать, но раздался звонок:
– Ободзинский, ну что там с оркестром? Развязался с ними? – услышал Валера в трубке командный голос Леонидова.
– Только что оттуда. Мы остаемся на договорной основе.
– Пф! Это еще зачем? – с нарочитым пренебрежением надавил Павел. – Когда пойдут концерты, договора боком выйдут.
– Когда пойдут, тогда и посмотрим. Пока не мешает, – твердо сказал Валера. – Я справлюсь.
– Ладно, проехали. Завтра у тебя съемки на Девичьем поле!
Московское телевидение? Вот это победа! Его съемки в фильме-концерте Экспромт-ревю с вокализом Островского. Положив трубку, Валера триумфально глянул на Нелю:
– Поедешь?
– А можно? – воскликнула она с надеждой.
– Ну это же не студия, где все по пропускам. Возьму тебя. Познакомишься со звездами!
Натурные съемки на Девичьем поле проходили с размахом. Светлана Чуйко – солистка оперы Большого театра – в амазонке и цилиндре с вуалью скакала на лошади, репетируя «Весенние голоса» Штрауса. Валера слушал восторженные возгласы любимой и наслаждался солнечным днем.
– Валер, смотри! А это кто?
Из-под арки Преображенской надвратной церкви с большим трудом из-за того, что та была переполнена одетыми в русские народные костюмы людьми, выехала телега. Кто-то пояснил:
– Ансамбль Сурена Баблоева.
Раздался выкрик: «Стоп!» Артисты дружно спрыгнули и разбежались по местам. Снова крик: «Внимание! Приготовились! Мотор!»
– Нет, ну как же здорово, когда армия поет и танцует, – пошутил кто-то.
Сквозь смех раздались одобрительные возгласы:
– Да уж! А какая дисциплина!
Валера, завороженный сложным хореографическим полотном танца, перестал волноваться. Темпераментная, жизнерадостная плясовая внушила уверенность, что и он справится не хуже.
– Да у вас тут гулянья настоящие!
Почему-то от этого добродушного возгласа наступила тишина. Валера оглянулся. Бородатый поп в белом клобуке с крестом, широко улыбаясь, смотрел на съемки. Странно, но поп казался знакомым!
– По какому праву прерываете? – недружелюбно отозвался помощник режиссера. – И вообще, что тут делаете?!
– Да как сказать… Посмотреть вышел, – не смущаясь и продолжая улыбаться, ответил поп. – Живу тут. Во-он! В Лопухинских палатах.
– Живете? – ошарашенно переспросил помреж и вспомнил легендарное обещание Хрущева. – А как же «показать последнего попа по телевизору?..»
Священнослужитель иронично наклонил голову:
– То самохоть человеческая. Ежели воля Божья, иначе будет.
Усмехнулся удивлению группы, заложил руки за спину и пошел прочь.
Тут Валеру осенило: Одесса! Вот где видел попа! Бабушка Маня трижды таскала с собой в Патриарший монастырь в Маячном переулке.
– Ободзинский! Ваша очередь!
Для него сколотили специальный помост. Рядом сделали рельсы для камеры. Второй оператор – Ирочка Колганова – пояснила:
– Снимать будем снизу на фоне башен. По каждому знаку – меняйте позу. Сперва держите руки в карманах, взгляд в небо, и плавно поворачивайте голову. Снимаем крупным планом, старайтесь не моргать, глаза не бегают. Третий ракурс статичный, но в полный рост.
Ассистентка поправила пиджак и велела не морщить лоб. Съемка началась.
Сниматься оказалось утомительно. Душно, в спину жарит солнце, в лицо бьет свет рефлектора, глаза слезятся. Первый дубль, второй, третий… Валера беспрекословно выполнял указания и страшно переживал, что портит дубли. Однако по окончании съемок Ирина похвалила:
– Часто первые дубли сплошные оплошности, третий и четвертый – самые удачные, а дальше артисты устают, и пропадает энтузиазм. Отдача в сцене падает. Тогда снимаем страховочные, – оператор улыбнулась Валере. – Держались отлично! И первый и последний дубль на высоте. Обычно делаем перерывы, – тут Ира кокетливо опустила глаза. – С вами не понадобилось.