– Тоже мне… друзья. Музыкантами себя считают!
Он со злостью саданул трубкой о телефонный аппарат. Слова Лундстрема о том, что не все и не всех можно вернуть, оказались пророческими. Гольдбергу звонил последнему. Набирал с опаской, чувствуя какое-то немыслимое вселенское одиночество. Если и он… дальше думать не хотелось. Однако не пришлось ничего обещать, сочинять, приукрашивать. Тот понял с полуслова:
– Цуна, я тебе нужен?
– Нужен! Очень нужен, – искренне отозвался Валера.
– Тогда я сразу к тебе.
Михаил Сергеевич Дорн навестил Валеру тем же вечером:
– Нелю оформим ведущей, музыкантов посмотришь завтра.
Дорн помог решить вопрос с коллективом.
Утром приехал Гольдберг, да не один, а с работником сцены Левой Бельфором. Что ж! Уже двое! Валерин люкс тезке понравился:
– Ну ты и раскрутился! – присвистнул тот.
– То ли еще будет! – радовался Валера, вышагивая по комнатам в бордовом халате, как Юлий Цезарь перед своим войском. – В августе едем в турне с Магомаевым. Правда, там пока с номером. Зато с осени самостоятельно. Турне по Сибири, потом Дальний Восток.
После обеда познакомились с донецкими музыкантами. Вова Чалый отлично бацал на рояле. Миклухо-Маклай показался странноватым, особенно когда, как он выражался, его «шиза давила». Депрессивный немного, зато философ. Жизнь налаживалась!
Как и обещал Дорн, работы прибавилось в разы. Даже во сне Валера концертировал. На личную жизнь времени не осталось. С одной площадки ехал на другую. Поезд за поездом, концерт за концертом. Иногда в график вклинивались выступления с Лундстремом. Невесть откуда открывалось второе дыхание. И третье. По возвращении к себе падал без сил, не видя ни кроватей, ни ковров, ни расписных потолков. Однако пребывал в эйфории. Все, чего он желал – само шло в руки. Деньги, слава, успех. Да что там Кандыба понимает в счастье! Настроение портили только капризы Нели. Сперва просто просила:
– Валер, может, погуляем? В кино сходим?
Никак не желала понять, что жизнь изменилась, что железо нужно ковать, ковать, ковать! Тратить драгоценное время на глупости нельзя!
С каждым днем становилось хуже. Неля отыгрывала идеальную хозяйку и примерную, понимающую жену, но выдавали тоскливые глаза. Врет же! Притворяется, что все хорошо и ждет. Ждет, что он поймет, исправится!
Предложение сняться в «Голубом огоньке», посвященном Дню милиции, возвратило в Москву. Валере хотелось отдохнуть и подумать. Скоро встанет ребром вопрос о фиктивном браке. Как в таком раздрае объяснить Неле, что так надо? Ради прописки надо… разве поймет?
Поход в «Будапешт» на Петровских линиях, куда позвал «своих» артистов Леонидов, немного отвлек. Валера удивился, почему сюда, ведь импресарио был вхож в любые рестораны всяких творческих союзов, где кормили вкусно, интересно и строго по блату: домжур, ВТО, ЦДЛ, Дом кино. Ободзинский с удовольствием познакомился бы с именитой публикой. Однако Леонидов легко объяснил, чем привлекает пафосный ресторан:
– Только здесь до сих пор умеют курбатовские пирожочки делать! Да и официанты с большим понятием, исчезающая каста!
Валера огляделся. И правда! Официанты все в возрасте. Ближайший уловил внимательный взгляд Валеры и мгновенно подошел к столу. Павел посоветовал:
– Попробуй мясо по-сегедски! Три сорта: свинина в жгучем перце, нежнейшая телятинка и баранина с дымком. А потом выпьем фурминта на десерт! – Он чуть наклонился и доверительно шепнул: – Сюда возят из Сомло, а не Токая. Редкость! Такой привкус орехов и абрикосов!.. Ммм…
– Не пью, – буркнул Валера. Словно Леонидов нарочно дразнил. Захотелось выпить. И чтобы попробовать хваленый фурминт, и чтобы забыть о недопониманиях с Нелей.
К столику подошли Лариса с Эгилом. Поздоровались. Сделали заказ. Спросили, как Ободзинским живется в их бывшей квартире на Каретном, 5/10.
– Представьте, так и не живем. Все гастролируем с утра до вечера.
– Неужели? – удивился Эгил Шварц. – Дороговато, чтоб хата простаивала. Может, сдадите кому?
– Да проблем с деньгами пока нет, – приврал Валера. – Расскажите лучше про «Голубой огонек». Меня впервые пригласили выступить.
Лариса неожиданно помрачнела. Видно стало, что говорить не хочется, но пересиливает себя:
– Теперь я отказница. Вычеркнули даже из новогоднего.
Для Валеры подобное стало совершенной неожиданностью. Отказали Мондрус? Она же пела в лучших выпусках! Ни одного новогоднего не было без нее: «Да и нет» в шестьдесят четвертом, «Песня птиц» вместе с Магомаевым в шестьдесят пятом, «Для тех, кто ждет» в шестьдесят шестом, а уж космический спецвыпуск «Звезды ждут», где ее снимал на камеру сам Гагарин?..
– Ты же на тот Новый год пела «Формулу вечности»… – удивился он. – Твой танец произвел фурор!
– Кажется, из-за танца так и вышло, – мрачно качнула головой Лариса. – Меня сперва вызвали и отчитали, что танцевать в эфире недопустимо. Так и сказали: «Пошлые пляски»! Я пыталась, конечно, спорить.
Лариса сверкнула глазами и сердито прихлопнула по столу:
– Согласитесь! Когда Дин Рид танцевал, шутил и ходил по залу, никто не возражал! Или если борец за мир и американец, то можно? А советской певице, значит, такое непозволительно?!
– Всем же понравилось! – возмутился несправедливости Валера. – С тебя пример стали брать!
– Вот потому и отстранили, – вздохнула Лариса. – Так что будь осторожен, не выходи за рамки.
Павел нехотя сделал замечание:
– Ларочка, танцы твои, конечно, всех задели. Только проблема не в них, а в репертуаре. Министерство культуры просило спеть что-то гражданской тематики?
– Пою, что хочу.
– А они запрещают, кого хотят, – методично накалывал на вилку ассорти из салями Леонидов. – Ничего. Надо тебе устроить несколько правильных песен, и все наладится.
– Не буду я их петь! – вспылила Лариса. – Хоть убейте, не буду!
– А незаменимых нет, – жестко припечатал импресарио. – Сама решай. Стоит ли твое будущее того, чтобы вставать в позу?..
И неожиданно сменил тему:
– А знаете, что здесь есть варьете? Не хотите посетить?
Съемки огонька начались воодушевляюще. Валера познакомился с Эдуардом Хилем, Ольгой Воронец, Леонидом Харитоновым. Затем Вячеслав Невинный объявил его:
– Валерий Ободзинский! Пойте! Я вас очень прошу…
По сценарию Валера, сидящий за столиком, должен был растеряно встать, словно не ожидал подобной просьбы, отставить в сторону чашку с чаем, подойти к месту, где сидела Ольга Воронец, и опереться на спинку ее стула.
Однако когда Валера сделал это, оператор вдруг начал махать руками и делать «страшное лицо». Валера чуть отошел назад. Камера металась между ним и Ольгой, а он волновался все больше, не понимая, что делать и где стоять. Сделал шаг вперед, как привык на сцене, и снова недовольство снимавших.
От волнения на мгновение забыл текст, который должен был сказать после песни. Выручили аплодисменты, раздавшиеся из зала. Он улыбнулся, поклонился и продолжил:
– Мне очень приятно, что наша милиция любит эстрадную песню. С большим удовольствием уступаю свое место эстрадному оркестру милиции под управлением Вячеслава Полякова.
После на него кричали, что портил кадры. Он оправдывался:
– Я делал по сценарию!
– Сценарий во время съемок может и измениться! Нам велели отснять не только подполковника Кречета, вас и Ольгу Воронец, а весь стол! – Оператор злился, словно сценарий изменил сам Ободзинский. – Там герои: милиционер-мотоциклист Мазуров и гражданин Бутнев, вынесшие из огня женщину и ребенка! Вот сидят они с обгоревшими руками, а вы красуетесь?!
– Я не красовался! Откуда мне знать, что сценарий изменили?
– Не надо знать! Надо реагировать на команды! Из-за вас Бутнев не влез в кадр!
Вступился ведущий Алексей Грибов:
– И куда ему встать надо было по-вашему? За колонну спрятаться? Чтоб весь столик влез?
Операторы замолчали и оглянулись:
– Действительно, колонна…
В Красноярск ехал в подавленных чувствах. После рассказа Мондрус и случившегося на «Огоньке» телевидение предстало в ином свете.
– Может, передышку устроим, Валерик? Я хоть до книжного добегу, – шутливо предложил Гольдберг под перестук колес поезда.
– Пока молодые – работать надо. Читать в старости будем, – сухо отозвался Валера, и облокотившись на столик, уставился в окно. Снег кружился, мягко оседая на верхушки уродливых голых деревьев. Даже не заметил, как наступила зима.
– Валер, и правда… Возьми хоть один день? Зачем все это? – поддержала Неля, как только Гольдберг вышел за чаем.
– Затем, что не принадлежу себе. Мое предназначение как артиста дарить людям радость, веру в жизнь.
– Еще скажи, что они должны верить в тебя, – перебила Неля.
– Может, и в меня, – отмахнулся в ответ. Ее ирония задела, и уже нарочно хотелось выставить себя в неприглядном свете. – В кого еще верить в безбожной стране?
– А твои близкие, которые тебя не видят – не люди? А музыканты, которые валятся с ног? Ты же не видишь ничего, кроме этого чеса. Даже не обрадовался съемкам в «Голубом огоньке». А так мечтал об этом.
Валера смолчал. Напоминание о случившемся отозвалось уколом в груди. Он не рассказывал ей о съемках. Надо запоминать свои победы, а неудачи давить пяткой, проходя мимо. Но как ни давил, осадок оставался.
– Может, все-таки…
– Я все сказал, Неля! – уже с напором отрезал Валера. – Мне не до гулянок. Я работаю. Занимаюсь делом. Чтоб ты в порядке была. Ела красную икру, шубы носила. А ты только ногой топаешь.
– Для кого я их должна носить по-твоему, – усмехнулась она сквозь слезы. – Лучше бы мы у Елизаветы жили, а ты работал в оркестре.
– Закрыли тему. Займись делом!
Неля отвернулась. Почувствовав пренебрежение, слезы закапали непроизвольно. Чтоб Валера не заметил, она поднялась с нижней полки и принялась возиться в сумочке, иногда мельком утирая глаза платком. Сходив умыться, вернулась и села у окна как ни в чем не бывало. Валера обрадовался. Вот верно батя говорил, с женщиной надо быть непредсказуемым. Только отец не учел, что с женщиной надо быть иногда и жестким. Жена должна слушаться, а не вставать в позу. Валера подмигнул Неле, чтоб разрядить обстановку. В ее глазах посверкивала решимость.