Остановившись возле обледенелых качелей-лодочек, за диспетчерской тридцать восьмого троллейбуса, Валерий провожал закат. Если бы сейчас было лето, схватил бы своих девчонок, да в эти качели! Нелюша повизгивала бы, просила помедленнее. А он, раскачиваясь все выше, прижимал бы к груди их дитя и глядел на красную полоску закатного неба.
В поезде снова овладело беспокойство. Вагон уныло покачивало. Стальные безучастные облака навалились на бледную луну и, схватив ее в тиски, расплющили диск. За что наказан? За левые концерты? Но Берзак не пострадал… Значит, не то.
Проводница принесла влажное белье и горький, остывший чай. В вагоне зажегся свет. Валера угрюмо уперся подбородком в кулак. Нет, другое что-то… Бессмысленно пытаться понять. Надо думать, как выкручиваться.
Погруженный в себя, он не замечал пути. Не заметил, как сошел с поезда, как ловил такси и добрался до гостиницы. Рассчитавшись с шофером, открыл дверь и вышел из машины. Чуть не оступился, промахнувшись мимо бордюра в лужу, но сманеврировал на тротуар. И когда водитель газанул и грязь с дороги полетела прямо на светло-серую куртку, Валера очнулся.
– Черт тебя возьми! – Он ловко загреб ладонью снег и пульнул им в буксующую машину. Снежок смачно шлепнулся на заднее стекло желтого «жигуленка». Настроение сразу заметно улучшилось. Хорошо шоферам. Никаких шлягеров не надо. Не выйдет с пением – в шоферы пойдет!
Довольно выдохнув, он поднялся к Когану.
– Ну, какие у нас перспективы? – не мешкая, начал певец.
– Во-первых, здравствуй, – сложив руки на животе, загадочно улыбался Коган. – А во-вторых, пойдем подкрепимся, ребята как раз в столовой.
Пока шли к музыкантам, Борис Ионович докладывал:
– Россия закрыта. Причины? Не знаю… Но если охота греметь в верхах, тебе надо другие песни записывать.
– «Смело, товарищи, в ногу», что ли? – брезгливо фыркнул Валера.
Коган не заметив сарказма, бесхитростно продолжал:
– Главное, нас ждут на Украине, в Молдавии, в Казахстане. И в Белоруссии, как я тебе уже говорил.
– Счастье, что Советский Союз такой огромный, – хмыкнул певец. – Еще пятнадцать республик в наличии. В Россию можно годами не заезжать.
Хотелось отстраниться от этой России, сказать, что не нужна, но оптимистичный настрой администратора обиду умерил.
– Ты будешь выступать в первом отделении. Билеты на стадион проданы «под чистую». И знаешь, – Коган остановился, в такт кивая лысиной, словно в голове его звучала какая-то мелодия. – Что-то мне подсказывает – люди придут именно на тебя.
Валерий же сомневался. На протяжении всего пути до Минска он воображал, как снова повторится то роковое: его выставят без объяснений за дверь. Без денег возвратится домой. А ему семью кормить.
Он опасался до последнего, до того самого момента, пока не позвали на сцену. На этот раз он пел отделением. Закончив выступление песней «Что-то случилось», легко поклонился и уступил место следующим артистам.
– Валер, а ну-ка пойдем, что покажу! – Коган открыл гримерку, когда Валера поправлял ворот батника, и, поторапливая певца, резво замахал руками.
Администратор повел назад к сцене и махнул на зрителей. Большая половина мест после выступления Ободзинского опустела. Зрители, не сговариваясь, покинули стадион.
– Ну, что я говорил? – довольно улыбался Борис Ионыч, – они на тебя одного идут!
Под ложечкой весело защекотало. Валера попытался сдержать улыбку, отчего на лице проявилось ироничное, даже высокомерное выражение.
– Будут знать, как Ободзинского ставить в первое отделение!
Посмотрел бы на это какой-нибудь Вартанов. Или председатели худсовета. А еще лучше тот, кто объявил ему невидимую войну. Публика Ободзинского не забыла.
Но как реабилитироваться, если не знаешь, в чем виноват? В прошлый раз пробиться на московские площадки помогла «Восточная». «Восточная…» Ну, конечно, новый шлягер! Нужна такая популярность, чтоб власти не могли закрывать глаза и не считаться с ней. Вот он – выход. Говорил же отец, что «13 стульев» благодаря зрителям оставили.
Решено. Ему нужен идеальный внешний вид, разнообразный репертуар и главное – шлягер! Хит сможет все изменить.
Шла зима. Валерий сел на яблочную диету. Много слушал, репетировал. А по возвращении в столицу, обивал пороги студии звукозаписи на Качалова и фирмы «Мелодия».
Владимир Дмитриевич Рыжиков назначил встречу чудесным зимним днем у ворот кирхи. Он ходил вдоль тротуара в одном костюме, озадаченный, хмурый. Приметив Валеру, пожал руку и уверенной, твердой походкой направился мимо церкви в пасторский домик по крутой лестнице на второй этаж.
Валера ласково прищурился:
– Володь, почему хмурый? Да не думай ты ни о чем! Гляди лучше, какой я торт принес. Пражский. Сейчас чаю разопьем.
– Разопьем… Еще чечетку плясать будем! Миньоны-то твои разошлись, Валера… молнией! Я тут переговорил с тиражной комиссией, дал послушать тебя в худсовете. Будем делать пластинку-гигант.
В Москве закрыли, а пластинка пойдет в печать? Прекрасно! Надо прогреметь. Сейчас он запишет такие хиты, что властям придется отступиться.
Рыжиков прошел в редакторскую, где сидело несколько человек, и встал в вполоборота у стола:
– Социалистическими песнями не хочешь разбавить репертуар? Обстановка-то напряженная. – Рыжиков сердито взмахнул головой, сделав кривую гримасу. – Пражская весна эта… Цензура ужесточается.
– А думаешь, надо? – шутливо отвернулся Валера, заметив редакторшу Надежду Скворцову, с вниманием разглядывающую его.
– Не помешает. Про весну комсомольскую – как дашь им! Сразу в Москву вернут.
Певец смешался, машинально поставил на стол коньяк и коробку с тортом. Петь про комсомол, когда с юности рвался к западной лирике? Неужели, если он это сделает, то ларчик откроется?..
Тут Рыжиков произнес слова, раздавившие слабое «если».
– В худсовете не единожды ругали тебя за манеру западную. То с хрипотцой им неподобает, то с мелизмами поешь.
Любые попытки Валеру переделать отдавались неровной вибрацией в груди. Он подошел к Скворцовой и, добавив доверительной интонации нотки грусти, спросил:
– Вы тоже считаете, что мне надо про комсомол?
– Ваша «Восточная»… мы можем слушать ее часами!
Валера победно развернулся к Владимиру Дмитриевичу:
– Я не плакатный певец.
В душе предвкушал: совсем скоро прозвучит его «Карнавал» Карела Готта. А потом, потом он воплотит в жизнь одну из любимых песен короля рок-н-рола Элвиса Пресли «I Believe»!
Записывая песни, Валера ждал немедленного результата, как это было с «Восточной», но шума они не наделали. Слегка озадаченный, вместе с женой он улетел на гастроли обкатывать репертуар.
– Я должен как-то обыгрывать свои номера, – толковал Феликсу Дадаеву, режиссеру концертной программы, когда встретились в репетиционном зале Донецкой филармонии.
На сцене горел верхний свет. Лучи падали на дощатый пол по краю сцены, слегка подсвечивая в полумраке зала первый ряд, где сидели Валера, Неля и режиссер.
– Нужен фон для меня. Вот, например, на «Анжеле» я сижу с фотографией в руках. В «Луне» я пою возле окна…
– План таков! – оборвал его Феликс. – Мы устроим на сцене карнавал. Ты будешь двигаться в стиле Карела Готта, этакой свободной походкой, делать легкие движения руками, а тут ты! – неожиданно указал он на Нелю. – Появляешься из-за кулис в пестром карнавальном костюме с оголенной спиной.
Валера с Нелей переглянулись, и начались репетиции. Цок-цок, цок-цок… Медленно и плавно пританцовывая, Неля двигалась к центру сцены, не оборачиваясь к зрителям. Кружила и кружила, качая бедрами в такт.
– Верю, что мы сохраним с тобой навсегда! – цок-цок, цок-цок. – Этот волшебный добрый наш карнавал!
Голос Ободзинского жизнерадостно летел по залу, зажигательно играли трубы, барабаны замедляли ритм, а загадочная девушка наконец оборачивалась к публике. В устрашающей маске свиньи. Занавес. Зал взрывался аплодисментами.
Фееричные инсценировки зрителям нравились особенно. Но Валера стремился к большему. Ему нужна такая песня, чтобы «в десяточку». Шлягер – это как лотерея. Надо играть, играть. Обязательно повезет. Должно повезти!
В цель попала песня «Эти глаза напротив». Валера чувствовал, что исполнил ее так, как не сможет никто. Легко, играючи, надрывно и шепча, этот гимн любви открыл потаенные, извилистые переулки женского чувства. Такой удачи не ожидал даже сам Валера.
Он больше не мог позволить себе сходить в ресторан, в столовую. Не мог даже высунуть нос из номера гостиницы. Отныне и повсюду его караулили очереди поклонников:
– Вся наша певческая братия в подметки вам не годится. Только вы согреваете нас песнями о любви!
– Вы поете так, что расступается небо!
– Берегите себя.
– Вы нужны нам!
– Экстравагантный, таинственный, обожаемый!
Это дарило ощущение, что он великий. И ему указывают, как и что петь? Да уж лучше в джазовый оркестр пойдет!
Весенний концерт в Днепропетровске открывался в семь часов вечера. Беспокоясь, чтоб музыканты не опоздали, как это нередко бывало, и чтоб успеть познакомиться со звукорежиссером, Ободзинский с Нелей и Борисом Ионовичем спешили на концертную площадку пораньше.
Окольными путями минуя фанатов, они проскользнули в здание театра через запасной выход. Коган с Нелей пошли ждать Валеру в буфет, а он не переодеваясь, отправился к местному звукорежиссеру разъяснять программу. Тот показался человеком на редкость высокомерным. На все пожелания чванливо отмахивался, словно знает все детали лучше, чем сам певец. После непростого общения, Валера вышел на сцену проверить звук. Из-под дубленки виднелся коричневый вязаный под горло свитер.
– Да, дэ, миа! – пропел певец в сторону зрительного зала колдовские междометия, – ну, нормально все.
Оставалось еще немного времени до начала. Валера с Нелей сидели в гримерке на широком подоконнике и под перестук трамвайных колес, доносившийся с улицы, поглядывали на бесцельно шатающихся возле здания поклонников, что не попали на концерт. Вдруг какой-то мужчина в коричневом пальто распахнул руки и зычно, весело затянул: