– Эти глаза напр-ротив!
Разнеслось эхом по улице.
– Калейдоско-оп огней… – жалобно подхватили остальные.
Валера невольно улыбнулся. Была бы его воля, открыл бы окна и позвал всех людей в зал.
– Звукорежиссера нет! – громыхнула дверь, и на пороге с полным ужаса лицом появился Гольдберг.
– А где он?
– Ччч-ерт его знает! Ушел!
Спрыгнув с подоконника, Валера всучил Неле пиджак и пустился на поиски.
– Лева! Бы-ыстро за пульт! – приказал Бельфору, столкнувшись с ним за сценой. Лева так и поплыл, прислонившись к кулисе. Валера притащил его в полуобморочном состоянии в каморку звуковика, поставил перед кучей аппаратуры и со словами «не дай бог что-то пойдет не так» исчез. Сам собрался бежать за Коганом, но осенило пройти в соседнюю комнатку, рядом с операторской. Открыл обтянутую фиолетовым кожзаменителем дверь: на диване сопел пропавший. Под столом – пустая бутылка «Столичной».
– Фью-фью, – присвистнул неожиданно подоспевший Щеглов. – Это же надо умудриться так быстро наклюкаться.
– Юр, умоляю. Ты понимаешь в аппаратуре? Сходи к Леве, он же там «не в зуб ногой».
Оба вернулись к Бельфору, и уже ласково Валера похлопал парня по плечу:
– Левушка. Звукорежиссер опаздывает. Потихоньку начинай. Юра тебе сейчас все покажет.
Двухчасовой концерт длился вечность. А если Бельфор нажмет что-то не то? Отключит микрофон, ритм-секцию? Нарушит постановку, включит свет, да что угодно!
Но концерт прошел без сучка, без задоринки. В машину вернулись без приключений, однако у гостиницы, выстроившись кучками, запевали веселые поклонники:
– Эти глаза напротив!..
Закрыв глаза, Валера обхватил ладонью лицо. Коган понял без слов:
– Выспись иди. Завтра Донецк. Будут серьезные люди.
Борис Ионыч вылез отвлекать народ, а Валера, прячась за Нелю и водителя, пробежал в фойе. В номере выдохнул, упал на кровать и, не раздеваясь, заснул.
Проснулся под утро от телефонного звонка. Телефонистка связала с Гаджикасимовым.
– Валер, «Восточную» снимают.
– Ну, понеслась… Что значит снимают?
– День рождения Ленина. Занялись чисткой. А у нас точки после буквы «л».
– Погоди! – Валера скинул с себя вчерашний свитер, сел на кровать, облокотившись рукой на тумбочку, зажег спичку. Не зажглась. Достал вторую. Прикурив сигарету, нервно выпустил клубы дыма и отчего-то перешел на шепот:
– О чем ты, Онегин? Это же паноптикум! – и разозлившись на шепот и страх, заголосил: – Моральные идиоты у власти! Какие к чертовой матери могут быть точки?
– Так что «Кармен» – на выход.
– Что-что? – не понял Валера, но в трубке уже послышались гудки.
Значит, шлягер не сработал? Напротив, его пытаются лишить главного инструмента. Если запретят «Восточную», запретят и «Эти глаза».
Неля вышла из ванной уже одетая. Подвязав пояс на синем платье тонкой вязки, она протянула ему свежую рубаху.
– Звуковика нет! Аппаратуры нормальной – тоже нет. – Насилу жевал белый хлеб с ливерной колбасой, пока Неля намазывала маслом следующий. – Этот самопальный ревербератор в любой момент отдаст концы. Все это несерьезно. Любительский уровень.
– Валер, так попробуй спеть что-нибудь партийное. Посмотри реакцию.
– Ты не понимаешь. Я другого склада певец. Я же должен чувствовать, о чем пою. Вот Кобзон, например! Он плакатный певец, но в этих рядах ему равных нет. Он делает это здорово. Органичен. А я смешон буду.
– Сомневаешься в себе?
– Поехали! – Валера раздраженно схватил чемодан и пошел на улицу.
В Донецк собирались ехать в автобусе вместе с музыкантами. Сомневается ли Валера в себе… Значит, и Неля туда же? Ни черта он не сомневается. Они получат сегодня же свою «Весну комсомольскую». Так исполнит, что стены задрожат и расступятся перед ним!
– Где Алов? – спросил Валера, разглядывая коллектив со ступеньки автобуса.
– Наверное, ванну принимает, – иронизировал барабанщик Цыгальницкий. – Так тут и Маклая нет.
– Циля, да какую ванну? – смеялся Гольдберг. – Они после вчерашней попойки отойти не могут.
– Сходи за ними, – сквозь зубы прохрипел Гольдбергу Валера и обернулся на музыкантов. – Нам сегодня новую песню играть. Кровь из носа, должны выучить и вечером устроить настоящую жару!
Минут через десять Гольдберг привел опоздавших. Валера недовольно глянул на них, запрыгнул в автобус и, сев на сиденье перед Нелей, уставился в окно.
Тревога. Пресловутая тревога бесконечно дергала за нерв, как марионетку. Да, аншлаги. Билеты на его концерты не достать. Поклонники дежурят под окнами гостиниц и касс концертных залов. Но Москва закрыта по-прежнему. А теперь и с песнями закручивают гайки.
– Погода жуть, – Гольдберг подсел рядом, свесив руки на перекладину сиденья и, обернувшись на Нелю, подмигнул ей. – Помнишь, Валерик, как мы с тобой для Витька за сигаретами гоняли в три часа ночи? Такой же морозильник стоял.
Ободзинский не улыбнулся:
– У нас до сих пор, кроме Бельфора, нет звуковика, а еще постоянная расхлябанность в коллективе. Сегодня эти ждали, завтра они дома останутся. Все равно ж кто-то проспит. Зачем вообще вовремя приходить? Правильно? О какой Москве может идти речь…
– Так ты оштрафуй их! – шепнул гитарист.
Валера удивленно посмотрел на друга и одобрительно усмехнулся:
– А ты голова!
Обдумывать предложение было некогда. Как только приехали в оперный Донецкий театр, Ободзинский схватил под уздцы Бельфора и направился к наладчику аппаратуры. В комнате оператора выстроились пульты с целой тучей одинаковых кнопок и рычажков. Увидев оборудование, Лева попятился:
– Не-не-не, не буду крутить. Да вы смеетесь, что ли? Я обычный работник сцены. И вообще! Рабочий с кальсонной фабрики. Не радист я!
– Я покажу все, что нужно, – успокоил звукорежиссер театра. – У меня есть еще немного времени.
– Лева, ты знаешь нашу программу, – строго посмотрел на Бельфора Валера. – Знаешь, что и когда нужно включить, добавить. Ну подожди ты немного! Найду оператора – и сменим тебя.
К репетиции Коган раздобыл стихи и ноты. Разучивали новую песню. А когда в зале погас свет и зрители расселись на места, певец показался на сцене. В вельветовом черном костюме и белой сорочке он напоминал аристократа.
Поймав с первого ряда покровительственный взгляд Алова, отвернулся. А если не понравится партийным? Как нескладно вышло тогда в Красноярске на телевидении? Повело под софитами. Могли же посадить, закрыть карьеру. Но не закрыли. Определенно, он везунчик. Пусть и сегодня повезет. Справа у сцены стоял мужчина средних лет в зеленой форме. Скрестив руки на груди, он пристально наблюдал за Валерой. Надменный, колючий. Теперь точно начнут разглядывать, как под микроскопом.
Этим вечером «Карнавал» и «Восточную» Ободзинский петь не стал. Он исполнил «Дремлет море», «Только да», «Ребята семидесятой широты». Когда показалось, что волноваться не о чем, вступила «Анжела». Зазвучали первые аккорды. На этой песне Бельфор должен был выйти из аппаратной и отключить общий свет.
Валерий неспешно поставил стул, грациозно присев на краешек. Фонари погасли, погружая зал в чувственную негу льющейся мелодии. Свет скользнул по лицу Ободзинского, освещая одухотворенные черты и взгляд, направленный в невидимое поднебесье. Тонкие, длинные пальцы на протяжении проигрыша изящно прижимали к щеке микрофон.
– Анжела, ты на счастье мне судьбой дана, – задушевно запел, лаская каждое слово. Его голос заставлял дрожать воздух и расходиться волнами по залу, заполняя пространство музыкой. Одновременно с этим певец почувствовал, что и сам погружается куда-то. Сцена расступилась, и он медленно опускался внутрь, сидя на стуле.
«Твою дивизию! Бельфор запустил передвижной люк!»
Осветитель продолжал плавно переводить луч прожектора на опускающееся, обеспокоенное Валерино лицо. Какой скандал… С такими выкрутасами забыть о Москве…
Дали свет. А певец обнаружил себя в нелепом виде, погруженным в сцену до пояса. Поднявшись на стул, он ловко вскарабкался обратно. С тревогой глянул на тени из маленького окошка операторской. Опозорен. У всех на глазах. Ну держись, Бельфор!
Расправив плечи, окинул зал. Неля с Борисом Ионовичем стояли позади слева от него. Гольдберг с другой стороны. Валера кивнул музыкантам и устремился на зрителей. Под его взглядом хлопать перестали. Все стихло.
– Я хочу закончить концерт песней «Баллада о знамени».
Тишина оборвалась. Взвыли трубы. И снова все замерло, как в поле. Валера опустил голову, погружаясь в тягучее давнее воспоминание.
Утром ярким, как лубок.
Страшным. Долгим. Ратным.
Был разбит стрелковый полк.
Наш. В бою неравном.
Гольдберг и Неля с Коганом натянули на заднике сцены красное полотно. Оно развивалось в такт песни. Свет прожектора осветил красный священный стяг.
Облака печально шли
Над затихшей битвой.
И тогда с родной земли
Встал солдат убитый.
В зале один за другим поднимались люди. Валера замечал слезы.
Это было со страной —
Значит было с нами!
Над тобой и надо мной
Вьется наше знамя…
Ободзинский утонул в аплодисментах. И даже тот, в форме, прослезившись, достал платок и потрясенно хлопал, не жалея ладоней. Простояв пару минут на сцене, Валерий махнул Когану в зал и уверенно прошагал за кулисы.
– Борис Ионыч, я прошу вас, – обратился к администратору, когда тот подошел за сцену. – Отвезите Нелю в гостиницу. Мне необходимо сейчас поговорить с музыкантами.
Нырнув в гримерную, дверь нарочно оставил приоткрытой. Бельфор не заставил себя долго ждать. Он крался на цыпочках с какой-то сумкой в руках, испуганно озираясь по сторонам… Пьяный!
– А ну-ка, иди сюда! – оглушающе рявкнул ему в спину Валера, выходя в коридор, и грубо вырвал сумку. Пиво!..