Несколько часов. Как ей сообщить? Что делать? По телефону нельзя. А вдруг прослушки? За ним следят. И про телевидение, и про лагеря известно. А что им сказал Леонидов? Не справится она! Где Неля и где допросы? Надо ехать к ней. Ведь он обещал. Но если поедет… это слишком очевидно сейчас. Ехать должен другой.
Оплатив таксисту в два раза больше, Валера засеменил к дому. Окно первого этажа открыто. Поднялся по ступенькам и позвонил.
– Кто? – спустя время послышался голос отца из-за двери.
– Свои! Открывай.
Отец отворил и вместо радости, вместо того, чтоб обнять, остановился тревожный и злой.
– Чего такой? – обиделся сын, проходя в квартиру.
– Мамку закрыли.
– Что еще значит закрыли! – почти взвизгнул Валера. – Она-то здесь при чем?
– Блокада в Одессе, идит твою налево. Не знаю, как это называется.
Валера зло прищурился. Принюхиваясь, подошел к отцу. Так и есть. Пьян. Быстро прошагал в кухню, на полу у холодильника заметил коньяк. Достал чашку, налил воды и, залпом осушив стакан, с грохотом поставил его на стол. Как же отвратительны пьяные!
– Война никак? – раздраженно отмахнулся, стягивая рубаху. – Ты хоть думаешь, что говоришь?
– Хуже. Холера. Город заблокирован, Валер.
Отец растерянно стоял в коридоре. Беззащитный, сутулый. Валера присел на диван и в темноте ночи снова пытался разглядеть отца.
– Когда ж все это кончится?.. – прошептал самому себе.
– Никто не знает. Только закрыли. Самолеты отменили. Теплоходы, поезда, все.
Что теперь делать?
Отец сел напротив. Откупорил бутылку. Коричневая лаковая жидкость с отвратительным звуком полилась в стакан, разнося по комнате запах спирта.
– А Борис Ионыч где? – спохватился Валера.
– Спит уже… С матерью-то что делать?
– Да подожди ты, – прошел в гостиную и растормошил администратора:
– Борис Ионыч! Прошу вас. Надо срочно собираться и ехать в Свердловск. Мне самому нельзя туда. Вы езжайте. Прямо сейчас. К Неле. Скажите, что никогда и никому не давали мы взяток за эту квартиру. Скажите, что могут запугивать, но не посадят. Пусть ничего не боится. Слышите? Скажите, чтоб она ничего не боялась. Что я все решу.
– Чего-чего? – Коган сел на кровати, пытаясь проснуться.
– Вызвали меня не из-за концертов. Хотя, может, и это тоже. Они ищут зацепки. Я не знаю, чего хотят. Но завтра утром они будут у нее. Надо срочно! Борис Ионыч. Прямо сейчас!
– Тьфу ты… – Администратор поднялся, медленно застегивая сорочку.
– Дайте денег, заплатите вдвое за билет, если понадобится, только летите первым же самолетом. Иначе крышка.
Валера вырвал из записной книжки листок, начеркал на нем адрес Нели и протянул Когану, подталкивая его на выход.
Затем вернулся в кухню. Набрал матери, дозвониться не смог.
На следующий день Ободзинский обедал в ресторане «Арагви» с Лундстремом и Михаилом Цыном.
Валера сидел за столом, когда увидел знакомые силуэты. Олег Леонидович, как всегда элегантный, степенный. Только осунувшийся взгляд показался непривычным.
Нетерпеливо вздохнув, Валера весь подобрался, как тигр, готовящийся к прыжку. Нерасторопная официантка аккуратно ставила блюдца, ножички, тарелки, а он ожидал, что скажет Цын. И едва официантка отошла, с усилием заставил себя молчать.
– Как ты? – сам спросил Михаил Сергеевич, помешивая сахар.
– Вызывали вчера. Вы не предупредили…
– Ну, а как, Валер? – шепотом буркнул Цын. – Нас мурыжили в отделении полдня. Куда тебе звонить? В самолет, что ли? Ты-то что им сказал?
– Ничего. Зато они про меня наслышаны. Чуть ли не с моего рождения.
Цын махнул небрежно, пережевывая булку:
– Не под тебя копают. Сизов нужен. На него кто-то кляузу настрочил. Дескать, взятки берет.
Пренебрежение задело. После всего, что ему пришлось вчера пережить и может еще предстоит, так запросто махнуть на него рукой?
– Не знаю – не знаю, – парировал Валера с легкой обидой в голосе. – С утра уже встретил меня председатель кооператива. Говорит, интересовались, можно ли меня выселить. А сейчас они должны быть у моей Нели.
Затем взглянул на Лундстрема. Тот задумчиво перебирал пальцами накрахмаленную салфетку. По его тревожному взгляду Валера прочитал, что переживает. И смягчился:
– А вы-то как? Олег Леонидович?
– Ничего, Валерий, – он улыбнулся проникновенной, дружественной улыбкой и пригладил седые волосы.
– Говорят, Леонидов им что-то натрепал про меня…
– Не думай даже, – прервал Цын. – Говорю тебе, Сизов нужен. Ничего у них на тебя нет и не может быть. Если сам на себя не наговоришь, так и будешь жить спокойно. Но то, что не сдал никого, молодец. На меня в свой черед тоже можешь положиться.
Валера помрачнел. Поджал губы в нерешительности. Пора действовать:
– Михаил Сергеевич! – начал резко и тут же себя осадил. Спокойно. Без паники. – Мне не к кому обратиться. У меня беда одна за другой. Одесса закрыта. Там мать моя. А в городе холера.
Цын заинтересованно устремился на Валеру, словно был рад перемене темы:
– У меня оттуда едет хороший друг. Через Молдавию. В ночь послезавтра.
– Значит, поможете! – подскочил певец на месте, готовый заобнимать директора, который в эту минуту стал, как родной.
– Твое дело сейчас решать дела с женой. Чтоб не ляпнула лишнего. С остальным разберемся.
Неля… Он обещал всегда быть рядом и слово сдержит. Прямо сейчас отправится в аэропорт и будет с ней, хоть потоп, хоть землетрясение. Потому что вся жизнь без нее пустая.
– Сын, ты куда? – отец зашел в комнату, когда Валера укладывал последнюю сорочку в чемодан.
– С матерью вопрос уладим.
– А сам-то куда? Завтра утром Нелька приедет.
– Неля?.. – Валера застыл с рубахой в руках. – Завтра?
– Зоя Кирилловна звонила, говорит, встретить надо…
Спустя несколько дней семья собралась за общим столом. Мама с поезда. Сумки в коридоре. Накрыли стол, зажгли свечи. И принялись разглядывать друг друга. Хотелось о многом спросить и многое рассказать.
– Будто второй раз войну пережили. Бежала, как угорелая. Сперва в машине тряслась, потом бегом на поезд. Хорошо, паспорт успела взять, – тихо покачала головой мама.
– Как войну… – зачем-то повторил слова матери Валера. И посмотрел на любимую. Они так близко. Плечо касается плеча. Рука в руке.
– Там каждый день, как… – Евгения Викторовна пригубила вино и аппетитно причмокнула. – Соседей заперли в клинике. К ним дочь приехала. С подозрением. Так всех в изолятор отправили.
– А ты как? – поглядел на Нелю, словно влюбленный пацан.
Все устремились на нее.
– А я ничего не помню. Коган приехал ночью. В окно стучал. Проснулись от стука. Испугались. Говорит, Валера в МВД, за тобой приедут. Говори, что всем занимался муж. Что никаких взяток не давали. И правда… Коган только ушел и машина. Говорю им, ребенка не с кем оставлять. Кормлю еще. Ну, отвезли меня, в общем. А там… как в тумане все.
Она говорила шепотом, будто боясь, что их услышат. И все отчего-то заговорили вполголоса.
– Страшно? – тревожно спросил Валера, держа ее за руку. Она довольно улыбнулась.
– Страшно. Но я же знала, что ты меня защитишь.
– Моя героиня… Недаром декабристка! Я отправил его к тебе. По телефону опасно.
– А вы о чем вообще? – изумленно выпучил глаза Владимир Иванович.
Валера с Нелей переглянулись и засмеялись.
Глава XXVIII. «Русское поле»1971–1972
Год прошел в гастролях по республикам. С тех пор, как Анжелике стукнул годик, Неля вновь начала ездить с Валерой в поездки. Надолго оставлять дочь не хотели, потому всякий раз считали дни, торопясь домой.
Москва и другие крупные города по-прежнему оставались для Ободзинского закрыты. Но словно предчувствуя беду и страшась потерять то, что имеет, а терять теперь было что, певец радовался каждому дню. Концерту. Дневным прогулкам с женой по городам Союза. Возвращениям в свою квартиру, где его ждали родители и маленькая дочь.
Только ощущение незримого врага, следующего по пятам, не давало дышать полной грудью.
Остаток весны 1971 года прошел во Львове. В центральном зале – каждый день аншлаг в течение месяца.
Валера открыл окна львовской гостиницы «Жорж», безмятежно подставив гладко выбритое лицо майским весенним лучам. Через два дня домой!
Весело насвистывая «буги-вуги», придвинул концертный чемодан ближе к выходу и сделал несколько пшиков одеколоном в воздух. Запах с нотками табака и кожи богатым ароматом осел на одежду. Расстегнув ворот льняной рубахи, купленной по блату в «Березке», придал виду расслабленности. Раздался звонок.
– Валер, – услышал напряженный голос Шахнаровича. – Я такое узнал. Ты в курсе, что Лапин на телевидение пришел? Стра-ашный антисемит.
– И-и? – оборвал певец, подводя к главному.
Пал Саныч взял паузу и зловеще зашептал:
– Я просил за тебя слово замолвить. Не вышло. Говорит, уберите Градского, нам достаточно одного Кобзона.
– При чем здесь я? – Певец стряхнул с плеча соринку и сел на кровать.
– Они считают, что фамилия у тебя еврейская. Конфликт с Израилем обострен.
– Ну да! Мама у меня украинка, отец поляк. А Ободзинский-то конечно – еврей!
– Валеронька, да разве ж они будут разбираться? Фамилия еврейская – значит, еврей. А коли еврей, так какая на тебя надежда, что ты для советской страны останешься работать? Они ж хотят своих проталкивать.
– То есть я не свой. Может, мне уже пора эмигрировать!
– Главное не заводись! – Пал Саныч сменил давящий тон на дружественно-усыпляющий. – Ты там сиди тихо. Я еще разузнаю в своих кругах на твой счет.
– Черт знает, что! – пнув чемодан, Валера спустился в буфет.
Неля расположилась за столом с Гольдбергом и Юрой Щегловым. Заметив мужа, она убрала со стула красную лаковую сумочку, освободив место рядом с собой.
– Ты где пропал? Чай стынет.
– Нелюш, я тут подумал, – он отодвинул чашку с чаем и раздраженно открыл меню, пытаясь разглядеть строки. – А не поехать ли нам отсюда куда подальше? В Израиль, например!