Фима остановил такси и обернулся:
– Давай без эмоций? По-мужски. Прошу тебя, – он открыл дверь машины и выжидающе смотрел на Валеру.
Ехать с ним? Нет, уйти. Все равно куда. Остаться одному. Чтобы никого.
– Валера! – взвизгнул кто-то в толпе у дверей «России».
Приметив бегущих к нему девчонок, Ободзинский попятился, еще раз глянул на Зупермана и, впрыгнув в открытую им дверь, хлопнул ею, оставив Фиму на улице.
– На Грайвороновскую везите!
Нестерпимо хотелось выпить. Обещал себе, что не выпьет, пока не добьется признания. Быть может, никогда не случится! Зайти в ресторан, взять водки. Девчонок. Чем не жизнь? Разве не может себе позволить? Деньги есть. Зачем семья, эти концерты с ночи до утра. Бессмысленно. Зря.
Машина гнала по серому равнодушному проспекту, Валера выискивал здание ресторана. Да какие тут рестораны? В центр надо! Прежняя жизнь… Вот где жизнь была. Даже когда ни денег, ни славы. К черту все!
Таксист остановил возле дома. А Валера так и не приказал везти в ресторан. Потерянный и оглушенный, он вышел на улицу. Куда идти?
Возле лавки во дворе в распахнутой дубленке стоял Зуперман. Заскользив по ледовой дорожке, он ринулся навстречу:
– Валера, дорогой. Я ж подумать не мог, что они так переиграют! – следовал по тропинке Фима, взмахивая руками. – И ругался, и просил. Потом тебя искал, – он положил руку на плечо.
Ободзинский резко развернулся:
– Посмешище из меня хотели сделать? Не выйдет!
– Хорошо. Моя вина.
Певец, вдавливая концертными ботинками снег, продолжал нестись невесть куда, не ощущая ни холода, ни земли под собой.
– Да подожди ты! Есть вариант! Пускай не лучший, но действенный.
Валера остановился, ноги впечатались в сугроб:
– Говори!
– Росконцерт. Перейти снова в оркестр к Лундстрему. Я буду твоим администратором.
– Хах… ха. Ха-ха!
– Росконцерту нужны кассовые гастролеры, – не реагировал Фима. – А они составляют планы гастролей по республике. Все концертные организации подчиняются в первую очередь им! Мы им заплатим, они дадут добро ездить по городам без оркестра.
– Росконцерту нужна ломовая лошадь? И эту лошадь ты видишь в моем лице? – не отводил взгляд Валера.
Фима достал Марльборо и, закурив, отвернулся.
– А я согласен! Разгоню всех к чертовой матери! Лошадь, так лошадь. Со мной не считаются. И я не буду!
Валера сел на лавку. Окаменелый от холода. Протянув руку, взял у администратора закурить. Тело ходило ходуном. Нужно успокоиться. Как же Щеглов? А Пивоваров?
– Ладно, – уже спокойнее ответил Валера. – Перейду в Росконцерт. Но Щеглов, Гольдберг и Пивоваров с Солодом останутся со мной.
В апреле Ободзинский поехал в Донецк писать «по собственному желанию». Сообщив директору филармонии Ивану Петровичу Бадаянцу об уходе, он собрал музыкантов в зале.
Витя Миронов, Миша Прохожаев, Михлуха-Маклай, Толя Герасимов, Алик Кичигин, Саша Цыгальницкий, Лева Бельфор, Валера Гольдберг, все рассаживались на места один за другим.
Ободзинский дождался, пока все стихнет, и, сглотнув, объявил:
– К сожалению, я вынужден уйти из филармонии.
– Почему? – выпалили почти хором музыканты.
Вздохнув, Валера опустился на сиденье спереди:
– Не дадут мне дороги здесь. К оркестру прибьюсь.
Послышался скрип сидений и перешептывание. Певец облокотился на ручку и принялся подсчитывать потертые паркетные плитки. Одна плитка, две плитки, три…
– Жалко конечно, – с грустным добродушием произнес Кичигин. – Коллектив у нас классный был. Творческий. Но тоже можно понять.
– Про Питера Брэдли теперь не поговорить, – шутливо намекнул барабанщик Саня Цыгальницкий на извечные разговоры басиста с Щегловым.
– Юра, Борис и Валера Гольдберг со мной перейдут, – объяснил Валера. – Кто-то хочет еще пойти?
– Ну а почему, я до августа могу поработать, – Алик устремился на барабанщика. – Поехали, Саня!
Цыгальницкий согласно пожал плечами.
– Тогда заметано. – Валера поспешил уйти. Он поднялся в гримерку за одеждой, когда его нагнал Гольдберг. Гитарист остановился в дверях:
– У меня тоже концерт окончен. В Одессу поеду…
– Когда вернешься? – подвязывая поясом тренч, спросил певец.
– Валерик, у меня сын. Я хочу видеть, как он растет. Понимаешь?
Валера удивленно обернулся. Друг смотрел серьезно.
– Понимаю, – едва слышно ответил гитаристу и напряженно заходил по трещащему паркету комнаты, – я б тоже ушел. Просто… а вдруг завтра все вообще кончится? Я хоть не с пустыми карманами останусь.
Ободзинский замер у подоконника, изучая крыши зданий по левую сторону. Как же низко плывут облака. За домами дымит. И жжеными шинами пахнет. Наверное, ребятня балуется во дворе.
– Десятый наш десантный батальон! – пропел какой-то пацан, поднимаясь с лавки. Его молодецкая удаль отозвалась глухим ударом в груди. Валера закрыл окно, а показалось, что захлопнулось что-то внутри него. В наступившей тишине вновь обернулся к Гольдбергу и с пьяной бравадой выпалил:
– Все-таки здорово мы с тобой покутили! Помнишь дебош в Массандре? А Витька? – в глазах мелькнула горечь.
– Как ты гидом был? Никогда не забуду.
Валера закурил. Табачный запах наполнил комнату, размазав клубы дыма в догорающих лучах солнца.
– Ну, вот и все. А теперь по домам, – певец раздраженно махнул и вышел во двор. Он бесцельно поплелся по скверу. Зарулив в переулок, остановился. Местная ребятня стучала молотком по какому-то ящику.
– Чем занимаетесь, пацаны? – приблизившись, заметил на лавке гвозди и доски.
– По труду задали, скворечник сколотить, – ответил щуплый, но самый бойкий пацаненок с молотком в руках.
– И как? Получается? – Валера поглядел на птичий домик без крышки.
– С трудом, – кисло поморщился мелкий беленький мальчуган.
Валера взял гвоздь, приладил его к дощечке и ударил молотком. Удар пришелся по пальцу. Боль, прокатившись по телу, узлом завязалась в солнечном сплетении. Он ударил вновь. Сейчас намертво заколотит крышку. Но гвоздь заходил не ровно, а наискось. Валера, усмехнувшись, сдался:
– У тебя лучше получается, – потрепал щуплого парня по макушке. – Плотник из меня никудышный. Певец я.
Положив молоток, он поехал на улицу Маяковского, чтоб передать свою квартиру Алику Кичигину и Саше Цыгальницкому. А следующим днем улетел в Москву.
Время веселий кончилось. Каждый выживает по-своему. И пускай все катится к чертовой матери. Он будет жить так, что позавидуют боги.
В начале лета Валера с Нелей и лундстремовцами сели на поезд и отправились на шефские концерты в Тольятти.
– Когда ты встал у руля в нашем оркестре…, – льстиво начал один из музыкантов.
– Я вовсе не у руля, – с раздражением поправил Валера. – Я сам по себе.
– Зато кассу делаешь себе, ему и вон тому парню. Недаром в коллективе тебя Великим Кормчим прозвали.
Валера странно посмотрел на него. Кассу? И усмехнулся своей глупости: привык, что в Донецке все про музыку да про культуру.
– Чтобы кассу делать, надо крутиться. Думаешь, я «в шоколаде»? Моя жизнь сплошные американские горки. Там неудача, тут неудача. Пру до тех пор, пока моя не возьмет. Как там в «Цитатнике» у него? «От поражения к поражению до полной победы!» Главное, правильные цели ставить. Выполнимые.
– И какие ж правильные? – поинтересовалась Неля.
– Скоро узнаешь, – оставив интригу, усмехнулся муж.
За день до отъезда они гуляли по березовой аллее Жигулевского заповедника вдоль Волги.
– Видишь Стрельную гору? – остановилась Неля, указав на вершину. – Там у Стеньки Разина дозор был.
– Вот! По поводу дозора! – наставляюще заговорил Валера. – Завтра я уеду дела доделать. К одиннадцати будь готова, открой окна и жди. Чтоб дозор не хуже Разина был!
В начале двенадцатого в гостиничный жаркий двор въехала новая «Жигули», перламутром раскрасив утро.
Машина остановилась в тени дуба, дверь раскрылась, и Валера, поправив цветастую рубаху, поднялся на подножку, весело посигналив. Пускай все завидуют. Он сам научился ездить. Сумел заработать. Квартиру купил, машину. Не абы какую – белую!
На втором этаже раскрылось окно.
– Коня для восточной принцессы вызывали?
– Валера! – Неля мгновенно скрылась и через несколько минут выскочила из парадной с чемоданом. – Откуда? Это же целое состояние!
– Подарок от АвтоВАЗа, – зачем-то гордо соврал ей и, резво закинув чемодан, хлопнул багажником: – Теперь Анжелику с родителями заберем и в Одессу на отдых!
– А умеешь? Далеко ведь… Одно дело, когда вы с Борисом по городу…
– Я как-то с Аликом и Цыгальницким в Днепропетровск ехал, – непринужденно ответил, плавно трогаясь с места. Асфальт захрустел под колесами. – Зима тогда стояла. Снег еще не сошел. А у меня даже прав не было.
– Ой, Валеш, не гони только!
– На самолетах мне не нравится. После того, как нас тряхануло над Осетией. Я думал, конец нам. Умирать готовился.
– Валер! – Она испуганно схватила его за руку, показывая на впереди идущую машину.
– Ты меня слушаешь?
Неля улыбнулась:
– Почему тебя в оркестре Мао прозвали?
Валера взял ее за руку:
– Потому что я теперь касса. Кошелек. Москва – это другая жизнь. И люди тут непростые. Каждый норовит другого носом в… У нас теперь на репетициях, знаешь как? Не ржач, как в Донецке. А морды друг другу бьют.
Певец посмотрел на спидометр и сбавил скорость. На кой эта Москва? Песни, концерты – всего лишь работа. Его машина стоит столько же, сколько однокомнатная квартира в столице. В газетах пишут, что плохиш Ободзинский имеет больше, чем министры? Отлично. И хоть здравоохранение запрещает больше положенного отводить артистам, Валера в порядке. Отработает норму с оркестром за пару недель и вперед на чес в другие филармонии! Но может ведь и это когда-то кончиться. Машина поржавеет, дочь вырастет, квартиру разменивать, а деньги? Вложения нужно делать… Во что?
Решение нашлось внезапно. Спустя полгода, зимой в начале 1973-го в дверь позвонил Павел Леонидов. Валера удивленно замер у глазка. Чего это он приперся? С минуту раздумывая, открыл дверь и впустил импресарио. Тот машинально протянул коробку конфет «Подмосковные вечера» и бутылку рома «Боррика».